Истории из мира большого спорта

    Джей Ар Холден: Я навеки останусь в долгу перед Европой, но важнее всего — перед Россией.

    редакция First&Red

    Бывший игрок ПБК ЦСКА Джей Ар Холден пришел в гости на подкаст к Антону Понкрашову, где вспомнил о своей карьере, о том, как получал российский паспорт, и играх за сборную.

    Понкрашов: Ты не представляешь, что я о тебе говорю. Я говорю, что ты изменил игру. Ты изменил русскую игру, менталитет. По сути, я хочу назвать этот подкаст в духе твоей истории, истории Джона Роберта Холдена. Потому что то, что ты сделал для России, для нашей страны, для нашего баскетбола — это потрясающе. И дело в том, что многие люди, возможно, большинство в Штатах, не знают, что ты сделал для баскетбола и для европейского баскетбола в частности.

    Холден: Наверное, понятия не имеют. Да я и сам не знал. Надо помнить, когда я приехал в Россию, я просто хотел играть в баскетбол. Знаешь, когда ты в колледже, в университете, и хочешь продолжать играть. А в то время никто из НБА за мной не приехал. Говорили, я недостаточно хорош. Единственной возможностью был заграничный контракт. И я уехал. Люди не осознают: в мой первый год я играл в Риге за 25 000 долларов за сезон. Люди такие: «Где ты начал играть в баскетбол?» Я начал играть в баскетбол в Риге за 25 тысяч. Вообще-то я приехал на просмотр за 400 долларов. У меня не было денег, когда я рос. Семья у меня была хорошая, но денег не водилось. Так что поехать за границу на неделю за 400 долларов? Я думал: «Если не пройду — вернусь домой. Если пройду — буду играть в международный баскетбол. Я сделаю это». И я уехал. А 13 лет спустя, знаешь, у меня уже были чемпионаты Европы, титул Евробаскета. Это была невероятная эпопея, мужик.

    Я навеки останусь в долгу перед Европой, но важнее всего — перед Россией. Потому что я всегда говорю: «Россия для меня как второй дом. Это место, которое приняло меня сильнее всего, любило меня сильнее всего и дало мне большую часть моей карьеры». Поэтому, конечно, Россия для меня как дом.

    Понкрашов: Это безумие — с начала твоей карьеры прошло почти 30 лет. Так что расскажи мне сначала: я знаю, что в колледже ты занимался тремя видами спорта, верно? Это был американский футбол, бейсбол и баскетбол. Когда ты осознал, что можешь стать профессионалом, и почему выбрал баскетбол, а не, например, футбол?

    Холден: Вообще я занимался тремя видами спорта еще в старшей школе, а не в колледже. И для меня все происходило просто как в жизни: часто ты не получаешь возможности, потому что все говорят: «Вот старший, вот новичок». Я был очень хорош уже в 10-м классе. Но в футболе было так: «Дадим тебе пару минут, но не больше». В бейсболе я ненавидел бейсбол. Я был хорош, потому что я быстрый. Поэтому в бейсболе от меня всегда хотели, чтобы я делал короткий удар и бежал на базу. Мне никогда не давали отбивать, так что я просто ненавидел бейсбол. Я такой: «Терпеть не могу бейсбол». Потом меня поставили на шортстоп и в центр-филд, но иногда мяч летит в тебя, иногда — нет. Поэтому бейсбол был для меня скучным. Но тогда я не знал, что можно заработать 250 миллионов, играя в бейсбол. Может, стоило заняться бейсболом? 

    Понкрашов: Может, тебе стоило остаться там?

    Холден: Да, я не знал.

    Понкрашов:  Потому что даже если ты играешь профессионально, им нужны быстрые игроки, да?

    Холден: Именно. Но я ненавидел бейсбол. Он был скучным для меня. Баскетбол был для меня единственным местом, где не нужны были деньги. Все, что нужно, — мяч. Ты можешь пойти на любую площадку и просто бросать один. В любом другом виде спорта нужен кто-то еще. В футболе, если ты квотербек, нужен тот, кто поймает. Если ты раннинбек, — нужен тот, кто отдаст тебе мяч. Если ты ресивер, — нужен тот, кто отдаст тебе пас. В баскетболе ты можешь просто взять мяч, пойти куда угодно и бросать или вести. Я влюбился в это. Я был сам по себе. Проводил много времени в одиночестве в старшей школе. Так что это было моим убежищем, способом просто уйти от жизни. И баскетбол постепенно овладел мной, я просто полюбил его.

    Понкрашов: Это был твой собственный мир. Когда ты берешь мяч и выходишь, например, на улицу, ты просто бросаешь, остаешься в своем мире. Никто тебя не достает, никто тебе не мешает. Ты просто наслаждаешься?

    Холден: Просто наслаждаешься. И что безумно: я рос, зная только футбол и бейсбол. А мой хороший друг, Дариус Ньюсом, который потом играл со мной за границей, в России, который был моим тренером и которого я называю братом, — он играл в баскетбол. Я же даже не играл в баскетбол. Когда мне было 9-10 лет, был только футбол. Потому что в Питтсбурге у нас не было профессиональной баскетбольной команды. У нас были только футбол, бейсбол и, конечно, хоккей. Баскетбола не было. Поэтому я не рос баскетбольным парнем. А этот молодой парень, которого я встретил на площадке, он обожал баскетбол. И я начал проводить с ним время, как с другом. А в итоге он переехал в мой дом и жил с моей семьей. И я просто полюбил баскетбол.

    Понкрашов: Он просто привел тебя в баскетбол, а потом ты начал. Но вот о чем я говорю: чаще всего нужен друг, который скажет: «Окей, баскетбол — это круто. Пойдем».

    Холден: Именно.

    Понкрашов: И потом ты остаешься с мячом на всю жизнь. Так что мы продолжим всю эту историю. Я знаю, тебя позвали на просмотр в Ригу за небольшие деньги. Твоя семья... Я понимаю, как это было тогда, потому что это рискованно. Отправляешь своего ребенка в Латвию, в Россию или в Европу, ты ничего не знаешь об этой стране. Нет телефонов, ничего нет, и, наверное, нет денег.

    Холден: Никаких денег. Знаешь, сейчас это смешно, потому что люди видят жизнь: у нас есть сотовые телефоны. WhatsApp, можно говорить откуда угодно в мире. А тогда все было не так. Единственными американскими каналами, которые я мог смотреть за границей, были CNN и MTV. Буквально только эти два канала были на английском. Поэтому в то время моя мама спрашивала: «Ты правда хочешь играть в баскетбол? Неужели это настолько серьезно для тебя, чтобы ехать так далеко?» Она говорила: «400 долларов. Ты же учился в университете. Можешь пойти работать. Иди, найди работу. Зачем ехать играть в баскетбол?» Но ты же знаешь, как это бывает. Когда ты любишь что-то так, как мы любим баскетбол, это как: «Я должен просто гнаться за этой мечтой. Если получится — отлично. Если нет — я ходил в университет. Получу степень за четыре года, вернусь домой». Но я не стал ждать. Я просто уехал. Такой: «Поеду в Ригу». И никогда не забуду тех ребят, самый первый день, когда я шел в аэропорт. Надо помнить, у меня не было чемодана. У меня был сундук. Знаешь, те старые сундуки, как 30 лет назад. У меня даже не было чемодана на колесиках. Это был сундук, который приходилось нести. Я прилетел с ним, и я не знал Европу. Поэтому когда я вышел из самолета, я понятия не имел, куда идти. Даже не знал про зону выдачи багажа.

    Понкрашов: Ты так сильно любил баскетбол, что готов был рискнуть?

    Холден: Рискнуть всем, чем угодно. Я думал: буду играть в баскетбол, а они говорят, что будут платить. И я сказал: «Если буду достаточно хорош, они будут давать 2500 долларов в месяц. Моя мама сказала: «Теперь можешь лететь. Можешь ехать. Если получится — получишь эти деньги, можешь ехать. Все в порядке». Вот так все и началось.

    Понкрашов: Но это безумие. И интересно, потому что твой опыт теперь можно передавать другим. Ведь многие, например, американцы, они боятся. Потому что сидят в Штатах и боятся рискнуть. Но иногда это необходимо сделать. Потому что это два разных мира. В России или в Европе — о тебе здесь никто не знает. Ты должен появиться там. Ты должен поехать туда и доказать, что ты хорош. И тогда, если поймаешь своего рода удачную волну, ты можешь стать супербогатым.

    Холден: На все сто. Но подумай вот о чем: сейчас мир стал намного меньше из-за телефонов, потому что ты буквально можешь узнать, насколько я хорош, через интернет. А тогда не было интернета, куда можно зайти и сказать: «О, кто такой Джей Ар Холден? Он в Бакнелле. Он хороший игрок». Было просто: «Эй, мы дадим тебе деньги, чтобы ты приехал на просмотр. Если пройдешь — дальше посмотрим». Сейчас уже не так. Все совершенно иначе в плане связанности мира.

    Я бы никогда в жизни не подумал, что мы будем сидеть в раздевалке рядом друг с другом. 20 лет спустя ты берешь у меня интервью. Извини, не как закончивший баскетболист, а как отличный медийщик, отличный игрок, потому что мир такой маленький. Ты сейчас в Америке, и я в шоке. Я в полном шоке.

    Понкрашов: Я тоже. Я об этом всем думал. Потому что, когда готовился к интервью, я пересмотрел все записи. Евробаскет, где мы вместе прошли квалификацию. Где мы вместе играли. ЦСКА, «Финал четырех». Я подумал: «Сейчас я в Детройте». Я поговорил с кем-то, принесли камеры, поставили свет. И вот ты здесь работаешь. Безумие. Но это суперинтересно. Мир изменился. Поэтому я постоянно говорю: «Все уже не так, как было раньше. Теперь новый мир». Знаешь, все эти соцсети. Люди могут найти кого угодно. Если ты суперамбициозный и хочешь играть в баскетбол, ты можешь найти что угодно в мире. Написать кому-то миллион раз. И он скажет: «Ладно, приезжай, посмотрим тебя неделю». Но иногда, ты говорил о просмотрах, иногда приезжаешь на них, и там не играют 5-на-5. Они занимаются чем-то другим, но не полноценно играют 5-на-5.

    Холден: Точно. Но для меня баскетболист — это баскетболист. Если ты любишь баскетбол, то можешь играть 1-на-1, 2-на-2, 3-на-3. Если ты выходишь на баскетбольную площадку и тебе говорят: «Играй и покажи себя», твоя работа — показать себя. Это ничем не отличается от певца. Ты же не выходишь на сцену впервые сразу перед миллионами. Ты, наверное, поешь для двух человек в студии. Ты действительно умеешь петь или тебе кажется, что умеешь? И я думаю, для нас, баскетболистов, когда тебе дают мяч, будь то 1-на-1 или 2-на-2, я всегда говорю: «Мне все равно, даже если бы я играл против своей мамы. Если бы на кону были мои 400 долларов — она бы проиграла».

    Понкрашов: Так оно и есть. Это дух соперничества — вот в чем суть. Нет другого шанса или выбора. Если ты не готов к этому, тогда езжай домой. Тогда они привезут кого-то, кто действительно хочет этого.
    Но скажи мне, вот ты приехал в Ригу. В чем была, в первую очередь, разница в плане баскетбола? Вся программа, через которую ты прошел в Штатах и затем в Европе. Это, конечно, были две абсолютно разные игры.

    Холден: Все было совсем по-другому, потому что в Америке в баскетбол играет команда, но много индивидуального, верно? Когда был в колледже, мой тренер хотел командной игры, а я был лучшим игроком. Поэтому в конце дня все сводилось к тому, чтобы отдать мяч Джей Ар, и он создаст момент. В Европе же они старались создать систему, и ты, как лучший игрок, должен вписаться в эту систему. Не важно, лучший ты игрок или худший — ты можешь быть успешным, потому что находишься в системе, которая тебе подходит.
    Движение без мяча, пик-н-роллы. Я никогда не разыгрывал пик-н-ролл в колледже. В колледже это была игра 1-на-1. Я против тебя, и ты не в состоянии защищаться против меня. Я либо забью броском, либо пройду к кольцу. Я приехал в Ригу, и все резко стало так: отдай мяч, возьми мяч, отдай мяч. И я такой: «Как вы тут, парни, вообще играете в баскетбол? Беги, играй пик-н-ролл, отдавай вперед, смотри на бегущего. Я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил: «Выходи, пик-н-ролл». А тренер даже по-английски не говорил. Он говорил: «Первый, второй, выводи на бросок».

    Я понятия не имел, о чем он. Я думал: «Просто уйди с дороги и дай мне играть». Так что это другая история.

    Понкрашов: Ты бы хотел, чтобы это работало на любом уровне. Ты такой: «Я не знаю, как играть. Просто дайте мне мяч». Я пошел: «А-а-а». А другие четыре игрока стоят. И это суперсмешно, потому что я играл с таким типом игрока. Когда он начал заполнять зону, и Кош сказал: «Нет, хватит разыгрывать комбинацию. Ты просто стой здесь. Просто стой. Дай ему играть».

    Холден: Верно.

    Понкрашов:  Это с одной стороны. Но с другой, нужно вовлекать всю команду, потому что в Европе баскетбол более командный. И, например, если один игрок набирает 50 очков, а остальные четверо стоят, то у тебя четыре недовольных человека.

    Холден: А теперь задумайся. Посмотри, как игра изменилась здесь, в Америке. Все теперь разыгрывают пик-н-ролл. Все пытаются внедрить эту новую креативную атаку, которую они, в общем-то, позаимствовали из Европы. Я думаю, великие тренеры есть по всему миру, верно? Но поскольку игра сейчас становится единой, это больше не так, что ты играешь в Европе или ты играешь в Америке. Лучшие игроки в США сейчас — из Европы. Такова природа баскетбола, и он развивается. Думаю, из-за этой эволюции это уже другой спорт по сравнению с тем, каким он был 20-30 лет назад.

    Понкрашов: Ага, а теперь взгляни на Луку Дончича. Он был не в форме. Выглядел так, будто не может двигаться, но он уничтожал всю лигу просто за счет контроля темпа, своего собственного темпа, чтения игры, видя, как здоровяк делает заслон. Создавал мисматч, и его никто не мог остановить. А мы знаем, что американцы более атлетичны, они суперспортсмены, быстрее двигаются. Но перед ним удержаться не мог никто. Он постоянно набирает очки. Это безумие. Я смотрю на уровень, который он показывает, — такой же, как у Йокича. Да, они выглядят так, будто не могут быть лучшими в лиге, но они ими являются — потому что лига тоже изменилась.

    И знаешь, что самое забавное в пик-н-ролле? Когда я играл вместе с Патриком Беверли, он говорил, что когда впервые увидел Теодосича, он был в шоке. Ты знаешь, эти пассы в карман после пик-н-ролла со слабой стороны? Он спросил его, как отдавать этот пас в карман, потому что не умел. Он не знал. Хотел отдать, но не понимал, как.

    Холден: Он не знал, это правда. Чистая правда. Просто разный подход с самого детства, понимаешь?
    Ты вырос на уличном баскетболе, а он всегда был 1-на-1. У нас, когда я рос, была популярна игра «33» или «21». Каждый сам за себя. Никакой команды. Один человек против шестерых. Такова была природа баскетбола, в котором мы росли. А в Европе ты растешь в детской секции, потом в юниорской программе, и там всегда команда, команда, команда. И мне кажется, это как раз сформировало европейский стиль в противовес американскому.

    Американский стиль — мы росли, где каждый был сам за себя: 1-на-1, 1-на-1, 1-на-1. Мы не росли с мыслью: «Эй, давай сыграем 3-на-3».

    Понкрашов: Отдай пас, подключай партнера, и мяч вернется к тебе. Ага, точно. Но скажи вот что: ты прошел просмотр. Сколько тебе платили за весь сезон? Они платили ту сумму, которую предложили?

    Холден: Я так и не получил те 400 долларов за просмотр. Этих денег я не видел, а вот они — получили. Но мне платили каждый месяц в течение всего года. Я получал 2500 долларов ежемесячно. Это было дико, потому что сейчас всем присылают переводы, да и платят куда больше. А тогда каждый месяц в одно и то же время они клали деньги в коричневый конверт. 2500 долларов. Я подходил, они вкладывали туда наличку, вручали мне. Каждый месяц. Я заходил и просто получал деньги.

    Понкрашов: Ты все потратил за сезон в Риге или отложил?

    Холден: Я не все откладывал. Тогда я высылал деньги маме. У меня есть сестра, брат, так что я отправлял деньги домой. Но в то время я не понимал, как важно откладывать. Я не думал: «А что, если карьера завтра закончится?» Я ничего такого не знал. Я просто думал: «У меня есть 2500 долларов, и я их трачу».

    Понкрашов: Именно это и произошло, когда ты вернулся домой после сезона?

    Холден: Да. Знаешь, когда ты молод и у тебя ничего нет, мышление другое, верно? Первое, чего я захотел — это машина. Поэтому я купил машину, но жил-то с мамой. Что я делал? В моей голове было просто: «Я хочу машину». Кажется, моей первой тачкой был Grand Cherokee. Я спустил каждый цент, заработанный в Риге, на этот внедорожник. И буквально сидел и ждал звонка, чтобы снова уехать играть за границу. У меня не было ни копейки. И я такой: «Надеюсь, кто-нибудь позвонит».

    Понкрашов: Но внедорожник-то ты получил?

    Холден: Да, внедорожник я получил. Но понимаешь, о чем я? Мышление было не то, совсем не то. Я был такой: «Зато у меня есть тачка. Смотри, могу кататься. Могу знакомиться с девчонками. В машине еще есть бензин».

    Понкрашов:  Значит, все в порядке. Но уже после первого года ты ведь понял, что станешь профессионалом?

    Холден:  После первого года я понял, что смогу пробиться. Но не знал, до какого уровня. В мой первый год я познакомился с крутыми ребятами. Таюс Эдни — с ним я встретился в первый год. Энтони Боуи — тоже в первый. Был еще парень, Ларри Дэниелс из Детройта, я и с ним познакомился в первый год. И «Рига» хотела меня обратно. Так я понял, что сделал что-то правильно. Мы выиграли чемпионат, обыграли «Вентспилс». И вообще, в той команде были, кажется, Тед Джеффрис и Льюис Симс — с Льюисом я до сих пор общаюсь. Это было просто интересно. Я такой: «Они хотят меня назад». Но они: «Дадим 3000 долларов в месяц». А я думаю: «Что-то тут не то». К тому же у меня не было агента. Я сказал: «Нет, подожду». И я ждал, вернулся домой, а буквально через неделю после возвращения, кажется, его звали мистер Рауно, он позвонил и сказал: «Эй, есть вариант в Бельгии». Я: «Когда?» Он: «На следующей неделе». Я буквально был дома всего две недели, и у меня не было ни копейки.

    Я сказал: «Без проблем». Мне нужно было пройти просмотр. Это были выходные на 4 июля. Я прилетел в Бельгию, прошел просмотр, и они предложили мне 5 000 долларов в месяц.

    Понкрашов: Между Латвией и Бельгией была огромная разница. Я про команды — бельгийские были намного сильнее?

    Холден: Не сказал бы, что они были намного лучше. Просто, когда ты приезжаешь в Ригу, в то время она была похожа на старую Россию, понимаешь? Я не умел водить авто на механике, поэтому у меня весь год не было машины. Я вообще не водил. За мной приезжали на тренировки, в аэропорт. Мне сказали не покупать еду в продуктовом магазине. Я не говорил по-латышски. Так что они такие: «Просто иди в McDonald's». Весь мой первый год я ел рыбные палочки и куриные наггетсы из McDonald's. Весь первый год. Не вру. Ты никуда не ходишь. Никаких ресторанов, вообще ничего весь мой первый год в Риге. Если честно, это единственный год, и мне даже неловко это говорить, когда я прочитал Библию от корки до корки.

    Я вырос в очень набожной семье, и у меня не было кучи книг. Я читал Библию, потому что мне больше нечего было делать. Весь первый год я смотрел MTV, CNN и читал Библию.

    Понкрашов: Это жесть. И вот ты попадаешь в Бельгию. Во-первых, мы мало что знали о чемпионате Бельгии. Я знал, что там были команды, которые играли в Еврокубках, а лига была хорошей. Это точно. В Латвии было максимум две-три сильные команды, а в Бельгии — четыре или пять, верно?

    Холден: Да, я бы сказал, около четырех-пяти команд. В то время «Пепенстер» был довольно сильным. «Лимож» в те годы был крепкой командой. «Антверпен», конечно. «Шарлеруа», потом «Остенде».

    Понкрашов: Наверное.

    Холден:  Да, около пяти-шести команд были довольно сильными. И когда я туда попал, я не знал уровня лиги, но «Остенде» был вроде как на вершине, а они урезали бюджет — сократили больше половины бюджета. Они говорили: «Мы будем перестраиваться. Это будет команда-проект. Мы не ждем высоких результатов, мы перестраиваемся». А я такой: «Окей, но зачем мне тогда проходить просмотр, если вы хотите перестраиваться? Вы же должны просто...» А они: «Мы хотим тебя попробовать на случай, если захотим кого-то еще». Я прошел просмотр, и мы проиграли нашу первую предсезонную игру «Шарлеруа» с разницей в 30 очков. Мой первый предсезонный матч.

    Понкрашов:  Ты играл хорошо?

    Холден: Даже не помню. Наверное, не очень, раз проиграли в 30 очков. Но тренер — я никогда не забуду. Его звали Люсьен Ван Керкховен. До сих пор он для меня — первый тренер в Европе, который сказал: «Ты станешь здесь по-настоящему хорошим игроком. Доверяй себе. Что бы ты ни делал, доверяй себе». Люсьен Ван Керкховен, я никогда не забуду его слова. Мы проиграли первую игру, и я думал, что меня отчислят. Я в раздевалке, полотенце на голове, сижу вот так. Сидел и думал: «Нет, не могу поверить, что придется уезжать домой».

    Понкрашов:  Прошу, дайте мне еще один шанс.

    Холден: Да, он заходит. Без шуток, он заходит и говорит: «Ты станешь не просто хорошим игроком здесь, ты станешь хорошим игроком в Европе. Все, чего я прошу у тебя в этом году, — доверяй себе. Что бы ни было, просто доверяй себе».

    Понкрашов:  И после этого ты начал всех «убивать»?

    Холден: Я просто начал «убивать». Просто с первой же игры.

    Понкрашов:  Вот видишь, это очень важно. Я за свою карьеру тоже много об этом думал. Как важно, чтобы тренер доверял игрокам. И не просто доверял — надо об этом говорить. Он дал тебе эти волшебные слова, и ты начинаешь: «Окей, он верит в меня, теперь посмотрим, как я могу играть в свою игру». Ты уже не думаешь о том, что он думает о тебе, как может заменить тебя. Он сказал тебе по сути: «Джей, просто играй».

    Холден: Игра — она в голове, ты это знаешь. Вся игра — в голове. Подумай об этом. Мы не треплемся с другими игроками просто от нечего делать. Мы знаем: если я проберусь тебе под кожу и выведу тебя из себя, я получу преимущество над тобой. Люди не понимают. Раньше, когда мы играли в тех матчах Евролиги, я специально собирал информацию об игроках. Типа, хочу знать: у него есть девушка? Они расстались? Я пытался найти любую зацепку, чтобы получить преимущество в игре. Потому что если я подойду во время матча и скажу: «Эй, я слышал, твоя девчонка вчера гуляла с моим корешем. Как дела?» — он мысленно окажется в другом месте. Он даже не о баскетболе думает, он думает о своей девушке. А я играю в баскетбол. Поэтому я буду пытаться изучить любую слабинку, которая у тебя есть. Ты можешь быть талантливее, можешь быть немного выше, немного атлетичнее, но если я смогу залезть тебе в голову и манипулировать тобой, то теперь ты играешь по моим правилам.

    Понкрашов: Это безумие. Помнишь, когда ты использовал это? Когда ты выводил людей из себя. Говорил, например, что-то колкое, и человек просто терял контроль.

    Холден: Дело не в том, что они теряют контроль. Игра становится личной, и теперь она 1-на-1, а не 5-на-5. Так что чаще всего это были мелкие уколы. Ты не выходишь и просто несешь чепуху. Например, он на линии штрафного, а ты проходишь мимо и такой: «Эй, твою девушку зовут Фелиция, да?» У него в голове непонимание, откуда я это знаю. А я просто погуглил, а он даже не догадывается, о чем я думаю. Он такой: «Стоп. Он только что сказал это про... Как он узнал про мою...» Это просто игры разума. Психологическая вещь. Иногда люди не реагировали и хорошо играли. А иногда я ловил этот взгляд в ответ и думал: «О, я его достал».

    Понкрашов: Ага. И теперь он забыл про игру. Теперь он думает: «Так, посмотрим...»

    Холден: Именно. Теперь он такой: «А, ты думаешь, ты знаешь?» И все, понеслось, да? Это просто игры разума. И я всегда, еще с детства, на улице, видел, как все треплются, говорят всякое. И не понимал, зачем. Но чем старше становился, тем больше понимал, почему они так много болтают. И если я могу показать, что я лучше тебя, а потом еще и вывести тебя из игры словами — тебе уже некуда деваться. Я выбил тебя из игры психологически и обыграл. Что ты еще скажешь?

    Понкрашов: Ничего.

    Холден: Ничего.

    Понкрашов: Это жесть, да?

    Холден: Ага.

    Понкрашов: Если честно, я тоже так делал.

    Холден: Понимаешь меня?

    Понкрашов: Но иногда, как в последних нескольких играх, я переставал говорить какую-то дичь. Просто молчал и «убивал» людей. И иногда это бесит еще сильнее. Они хотят поговорить со мной, а я ничего не говорю. Я просто такой: «Окей, хочешь? Давай».

    Холден: Верно. Но видишь, это еще и подготовило меня. Поэтому когда люди начинали трепаться со мной, я был готов. Начинал смеяться. Если я начал смеяться — все, я знал, игра началась. Теперь ты играешь в мою игру. Ты думаешь, что залез ко мне в голову, а я уже завелся. Я себе говорю: «О, сегодня выиграл мини-турнир».

    Понкрашов: Мне это нравится. Продолжим развивать тему. Итак, Джей, была Бельгия, а потом, конечно же, Греция. Деньги там были немного, как сказать точнее, в два раза больше? Нет, с дополнительным нулем.

    Холден: Я поднялся с 75 000 долларов до 150 000. Сказал: «Мама, я добился своего».

    Понкрашов: Ты подписал контракт с агентом? Кто помог тебе с этой сделкой?

    Холден: Это было безумие. На второй год игры в Бельгии Евролигу изменили на Суперлигу. Были Суперлига А и Б. И в то время мы были первой бельгийской командой, которая обыграла «Эфес Пилсен». У них там были звездные имена. И вот тогда люди начали говорить обо мне. У меня еще не было агента, но в Бельгии я уже начал набирать обороты. Мы поехали и сыграли с «Партизаном», играли против Вуйчича. Не помню его фамилию, как ее говорят, Вуюшевич? Его задрафтовали «Финикс Санз». Он был разыгрывающим, и все пришли посмотреть, как он играет. И все такие: «О боже, в этом матче-ап он намного лучше, чем Джей Ар». А мы сошлись нос к носу. У него могло быть 25 очков, у меня — 29, и вот тогда все взорвалось.После игры ко мне подошел агент: «Хочу представлять тебя. Могу получить для тебя кучу денег, чтобы ты играл в Нью-Йорке». В то время я его не знал, но он стал моим агентом — Александр Раскович. Мы были в Сербии, он пришел в мой отель и сказал: «Я хочу представлять тебя». Я никогда не подписывал с ним контракт. Я сказал: «Окей». Мы пожали руки. Никакого контракта. Он был моим агентом всю мою карьеру с того момента. Это безумие, да? Он доверял мне, я доверял ему.

    Понкрашов: Иногда ты встречаешь людей по какой-то причине. Не обязательно подписывать контракт. Мы знаем много историй. Подпишешь, а потом начинается куча проблем. А тут ты просто видишь парня, которому доверяешь. Он доверяет тебе. И не надо ничего подписывать, потому что ты точно знаешь, чего вы ждете друг от друга.

    Холден: Да. Он попросил меня только об одном. Сказал: «Если захочешь уволить меня — не заставляй кого-то присылать мне бумаги. Просто скажи мне сам». И все. Больше он ничего не просил. Я так и не уволил его. Он был тем самым человеком, который вел меня всю мою карьеру.

    Понкрашов:  Это круто. Значит, он принес тебе оффер из Греции.

    Холден: Тогда было несколько предложений. В том числе от «Партизана». Кажется, Владе Дивац был там частичным владельцем или что-то вроде того. Но был игрок, которого застрелили возле арены. Убили. И я не знаю, из-за чего. Не знаю ничего о причинах или даже имени этого игрока. Но когда это прогремело по всей Европе — типа, игрока застрелили у тренировочной базы, — я был в шоке. Мне говорили: «Все в порядке. Это безопасно». Но не для меня. Я сказал: «Я не буду играть за «Партизан». Но предложение было, и был шанс поехать в Грецию. В то время главным тренером был Драган Шакота. И он очень, очень верил, что я смогу стать там хорошим игроком. Он мне сказал: «Если сможешь играть в Греции, сможешь играть где угодно». Это были его точные слова.

    Понкрашов:  Ага, потому что в те времена Греция была одной из топ-лиг.

    Холден: Да. Он сказал: «Если сможешь играть здесь, сможешь играть где угодно». А я подумал: «Ладно, давай попробуем». И у нас получилось.

    Понкрашов: Я хочу знать, какова была твоя реакция, когда ты услышал про сумму, которую они могут тебе платить.

    Холден: Знаешь что: в то время моей целью было — не вру — выйти на 300 000 долларов в год. Я видел таких, как Таюс Эдни и Энтони Боуи, и они получали, наверное, полмиллиона, миллион долларов, играя за «Жальгирис». И они выиграли «Финал четырех» Евролиги. А еще мы играли турнир в Дубае, в Саудовской Аравии, в первый год моей карьеры в Латвии. Эти ребята тогда ходили играть в гольф. Я вообще ничего не знал о гольфе, о гольф-клубах. Ничего. Я такой: «Что они делают? Среди дня просто идут играть в гольф». Это было 30 лет назад. Я думал: «Кто вообще играет в гольф?» А потом понял: «О, у них настоящие деньги. У меня нет настоящих денег». Тогда сыграть в гольф стоило около 1000 долларов. В те времена 1000 долларов за гольф? Я был в шоке. Подумал: «Они богатые». И тогда я сказал себе: «Я должен прийти к таким деньгам».

    Я должен прийти к ним, чтобы тоже играть в гольф. Я до сих пор не играю в гольф, но та ситуация просто дала мне понять, что мне нужны «гольфовые» деньги.

    Понкрашов: В тот момент ты это понимаешь. Потому что когда получаешь свои первые деньги, думаешь, что ты уже крутой. А потом видишь реальную жизнь. Есть люди богаче, у них больше денег. Они тратят сумму, которая больше твоей зарплаты за месяц. И ты такой: «Возможно, я не настолько хорош».

    Холден: Именно. Именно так я себя и чувствовал.

    Понкрашов: Итак, у тебя появилась возможность с Грецией, потому что Греция — это другая страна. Как я сказал, лига там жесткая. Конечно, «Панатинаикос», «Олимпиакос». А кто был твоим главным конкурентом? «Арис», да?

    Холден: Верно.

    Понкрашов: «Арис», «Панатинаикос», «Олимпиакос». Какой была первая игра против них?

    Холден: Честно, я всегда так говорю: когда приезжаешь в другую страну, ты по-настоящему не понимаешь это соперничество.

    Понкрашов: Конечно.

    Холден: Ты просто видишь, что там больше фанатов. Что ты чувствуешь как игрок? Твои партнеры по команде — они чувствуют это соперничество. Когда они сидят в раздевалке и суперсконцентрированы, ты понимаешь, насколько это важно для них. Я не из Греции. Я такой: «О, у нас еще одна игра. А, это команда, с которой мы играем, круто». А для них это личное. Типа: «Нет, эта игра гораздо важнее. Мы обязаны ее выиграть».И мне это помогало расслабиться. Даже когда я был в России, знал, что «Динамо» — принципиальный соперник ЦСКА, но я не вникал в это, как в личную войну. Я просто думал: «Ладно, эта игра значит больше для всех остальных, значит, и для меня она должна значить больше. Но я не могу эмоционально вовлекаться, иначе потеряю себя». Потому что когда начинаешь проигрывать, начинаешь думать: «Мы не можем проиграть, этого не должно случиться, не сегодня». Поэтому в таких играх я обычно играл лучше всего, потому что всегда чувствовал: все остальные нервничают. А я такой: «Ладно, круто. Мы забираем эпизод. Хотя здесь полно народа».

    Понкрашов: Да, но это безумие, потому что ты психологически очень силен. Многие игроки теряют концентрацию в таких играх, когда трибуны забиты. Я помню свою первую игру Евролиги в Греции за ЦСКА, когда мы играли против «Ариса». Они закидали все бумагой, ты же помнишь это? Я был в замешательстве, потому что никогда такого не видел. Звучало примерно так... Понимаешь, о чем я? Многие игроки начинают думать: «Окей, здесь столько людей, что делать?» — и они проигрывают игру еще до ее начала.

    Холден: На 100%. Я всегда говорю, что мне очень повезло из-за того, как я рос. Я вырос в обычном районе, но площадки, где я играл в баскетбол, не всегда были в хороших, благополучных районах. Поэтому мой страх... Я играл в летней лиге, где люди вроде наркодилеров ставили деньги на игры. Там был такой мир, где кого-то могли застрелить. Я был на площадке, которая находилась на улице — это не была крытая летняя лига, все проходило на открытом воздухе. Я видел, как людей стреляли на улице из-за баскетбольной игры. Так что когда мы приехали в «Арис», я подумал: «Меня не застрелят. Максимум — будут освистывать, кидать монеты, и это — ерунда. Это не настоящее давление».

    Понкрашов: Давай поговорим об этом. Когда играешь на улице, и люди стреляют друг в друга из-за игры — это безумие.

    Холден: Это чистая правда. Понимаешь, не у всех в жизни есть определенный уровень, верно? Люди говорят: «Как он может продавать наркотики?» Но если ты не рос голодным, не рос без воды или без одежды — ты не знаешь, как поступил бы, окажись в такой ситуации. И легко судить людей: «Он не должен так делать. Он вредит другим». Но задумайся сейчас. Моя главная задача — заботиться о своей семье, защищать жену, дочь, сына. И я буду пытаться делать это любой ценой, но хочу делать это правильно. А теперь представь: тебе 13 лет, и кто-то говорит: «Эй, отнеси эту посылку туда-то, и я дам тебе 500 долларов». Ты не думаешь: «Меня могут посадить за это в тюрьму». Ты думаешь: «Я получу 500 долларов, отнесу маме, заплачу за счет, накормлю сестру, которая голодна». И мне кажется, иногда люди не понимают — мышление здесь не такое, как вы думаете. Оно такое: «Чувак, мне 13 лет. А что я должен знать? Мне просто 13. Ты говоришь мне, что у меня дырявые кроссовки. Говоришь: если буду играть в твоей команде — дашь мне «Джорданы». Вот так для меня все и началось. Подошел ко мне мужик и говорит: «Бро, я дам тебе новые кроссовки. Приходи играть в моей команде». Я такой: «Круто». А куда мне еще идти? Пойду играть. В этом не было ничего плохого, но надо понимать — это могло перерасти во что угодно. Я тогда не знал, что за этим может быть нечто большее.

    Понкрашов:  Да, братан. Это твой опыт. Все могло сложиться как хорошо, так и плохо. Давай двигаться дальше. Знаешь, просто бери и делай.

    Холден: Да.

    Понкрашов:  Это дико, но здорово, что мы об этом говорим. Когда я рос и играл на улице, я делал это с моим отцом, потому что он брал меня с собой, чтобы я был при нем. И я начал играть. Худший сценарий тогда — драка. Был фол или не было фола, бум-бум-бум, и потом игра просто продолжалась. В худшем случае — фол, не фол.

    Холден: Я не хочу сгущать краски, просто говорю: иногда на игры ставили деньги, как я понимаю. Да, и люди ставили много. А когда в деле деньги, это уже доходит до такого: «Эй, моя команда лучше твоей». А у нас это были районы. Люди не понимают: я мог быть из одного района, а ты играл против другого. Это как восточная сторона против западной. Так что люди с востока с деньгами против людей с запада. Они делают ставки, играют на деньги. А мы просто играем в баскетбол. Проиграешь игру, мужик — за тобой могут прийти, потому что ты проиграл.

    Понкрашов: Много людей смотрело эти игры?

    Холден: На улице было много народа, не в зале.

    Понкрашов: Понимаю.

    Холден: На улице — да, было полно. Люди висели на заборе, трясли его. Кто из Питтсбурга, знает: если ты идешь в одно место, оно называется «Канард». Их лучшая команда там была типа «Зонк Файв». И они такие: «Шторм» приближается».  Их команда называлась «Большой Шторм». Это было противостояние «Большой Шторм» против «Зонк Файв» — две лучшие команды там. Это как дерби. Каждый наркодилер в городе, каждая симпатичная девчонка из старших классов — все приходили туда, потому что говорили: «Шторм приближается». Это означало, что «Большой Шторм» играет в тот вечер. И это было просто вот так, так я рос. Я не знал ничего другого. Я не понимал, хорошо это или плохо. Для меня это были уличные правила. Это было круто.

    Понкрашов: Получается, ты просто играл в игру, да?

    Холден: Я просто играл в игру.

    Понкрашов: Тебе нравилось?

    Холден: Обожал. Ни с чем не сравнимо.

    Понкрашов: Нет, я серьезно, это прям как в кино про тебя. Если бы в те моменты можно было снимать — это был бы готовый Netflix, они бы убили рейтинги Netflix.

    Холден: Точно.

    Понкрашов: Потому что это правдивая история. И когда я смотрю такие игры, понимаешь — это ведь реальные игры. И дело не только в спорте, а в твоей психологии, насколько ты силен. Потому что, знаешь, они тебя ненавидят. Иногда никто не говорил «фол».

    Холден: Точно. Я видел, как людей били о заборы, стреляли. Это просто другая реальность. Но это то, что они знали. Надо думать об этом. Это как их чемпионат. Для нас — мы идем в университет. А что насчет тех, кто не идет в колледж? Летняя лига — для них это все. Каждое лето они: «Я буду играть в лучшей команде». А для нас — мы возвращаемся в университет. Мы едем за границу, какой бы ни была наша карьера. Но для них это все, что есть. Поэтому для них победа была сверхважной.

    Понкрашов: Теперь понятно, почему ты был таким сильным духом, — потому что ты прошел эти испытания. Тогда, конечно, игры Евролиги в сравнении с этим — это почти ничто.

    Холден: Да, это довольно легко.

    Понкрашов: Значит, ты поехал в Грецию и выиграл лигу, верно?

    Холден:  Да, мы выиграли лигу.

    Понкрашов: У меня есть друг — может, помнишь, Лихолитов, левша, большой парень. Он объяснял мне, потому что играл за «Аякс». А, нет, за «Арис». Они выиграли Кубок. Он сказал, город сошел с ума. Все фанаты были на площади, праздновали. Потому что никто не ожидал, что они смогут выиграть лигу. Во-первых, кого они обыграли. А потом как они праздновали — это было нечто безумное.

    Холден: Для меня это было безумием, потому что в то время я всегда относился к баскетболу серьезно. Мне было не до празднований. Не до тусовок. Я хотел побеждать. Хотел, чтобы меня знали как чемпиона. И в тот период нам не платили. Задержки по зарплате были на два-три месяца. Так что это не было похоже на «ура, мы победили!». Я скорее думал: «Блин, когда же мне заплатят? Где мои деньги?» Но в то время мы были первой или второй командой весь год. Люди были в шоке, серьезно. Они спрашивали: «Как эта команда… «Арис»? Мы все были молодыми. В той команде было не так уж много известных сильных игроков, по крайней мере, тогда. Мы не были известными. В той команде был я. Эндрю Беттс. Димос Дикудис, который потом играл за ЦСКА. Никос Зисис, игравший за ЦСКА, был в той команде. Он тогда был совсем пацаном, лет 18-19. Люди не знали, что мы все станем по-настоящему сильными игроками Евролиги. Но, с другой стороны, надо понимать, что в «Панатинаикосе» были Бодирога, Кутлуай, Мулаомерович. Эта команда же должна была победить, да? Они выиграли Евролигу в том году. Ты знаешь, как это бывает. Но какая разница, верно? Мы вышли в финал. В итоге мы играли против «Олимпиакоса». Кто был в той команде? Теодорос Папалукас. Так что мы играли против них. Он даже не выходил в стартовой пятерке. Знаешь, у него были проблемы в той серии против нас, и в итоге мы обыграли их и взяли все. Мы фактически обыграли Диамантидиса и Му-Му Блэкни в полуфинале, потому что они оба тогда играли за «Ираклис». Мы обыграли их в полуфинале, а затем «Олимпиакос» в финале. В финале с ними был Альфонсо Форд, Джеймс Форрест, Папалукас. Они все были в той команде. Мы обыграли их. Честно, думаю, я улетел домой уже на второй день после игр. Я даже не помню празднований. Болельщики были великолепны. Я помню, как они кричали, потому что никто, кроме «Олимпиакоса» или «Панатинаикоса», не выигрывал лет 30. И это было тяжело, потому что хотелось праздновать и радоваться, но когда тебе не платят три месяца, ты просто думаешь: «Чувак, мы все это сделали, потому что любим баскетбол».

    И тогда я понял: на самом деле эта история никогда не была про деньги. Да, мы все хотим получать оплату. Мы все хотим, чтобы нам платили, потому что мы видим в этом знак уважения. Определенно, мужчины же так считают, да? Ты платишь мне, потому что уважаешь меня. Я делаю свою работу. Когда тебе не платят, ты чувствуешь себя немного неуваженным.

    Но то было время, когда я осознал: я люблю баскетбол. Я не выходил на площадку с мыслью: «Мне сегодня не заплатили». Я думал: «Я хочу победить тебя, потому что хочу уехать отсюда как один из лучших игроков, когда-либо игравших в Греции». Случилось ли это? Не знаю. Это их решение. Но для себя я решил: когда я уеду отсюда, они будут помнить меня. Ради этого я и играл. Я играл не ради чека. Я играл ради того, чтобы, когда я уеду, все говорили: «О, я помню Джей-Ар Холдена».

    Понкрашов: Вот вопрос, раз ты называешь имена тех, кто в будущем стал основным игроком сборной Греции и Евролиги. Кто удивил тебя больше всего? Например, когда они были молодыми: Диамантидис, Папалукас. Было видно, что парень может играть и станет суперкрутым? Или никто не показывал ничего безумного?

    Холден: Знаешь, тот, о ком я бы сказал... Они все были хороши, но, пожалуй, Диамантидис выделялся немного, потому что он был из «Ираклиса», верно? Папалукас уже был в «Олимпиакосе» — это одна из лучших команд. Ты и так знаешь, что он станет хорошим игроком. Никос Зисис был так молод, я не знал, насколько он будет хорош, потому что он был совсем пацаном. Он выходил в играх, но я не понимал тогда, как сложно играть в Греции. Но Диамантидис. Я помню, как он подходил и, как бы, наставлял меня: «Следи за передачами, делай то, делай это». А я думал: «Мне все равно, кто ты, я даже не знаю этого чувака». Я не знал, кто такой Диамантидис. А в итоге у него сложилась великолепная карьера, он вошел в топ-50 игроков всех времен, да? Так что в то время я просто соревновался, но выделил бы именно Диамантидиса.

    Понкрашов: Но в этом и моя мысль. Многие тренеры и скауты говорят: «18-19 лет, окей, он может играть». Но никто не может предвидеть будущее, потому что за один-два года все может измениться. Тренер начинает тебе доверять, ты меняешь свою игру — и вот ты уже суперзвезда. Я просто к тому, что сейчас в России часто так: «Нет-нет, этому уже 20, ничего не выйдет. Он будет среднего уровня». А я думаю: «Откуда вы знаете? Если вы не доверяете ему, не даете играть — как вы можете знать?»

    Это две разные категории. Когда игрок получает возможность играть по 30 минут — тогда можно судить. Но если парень выходит на семь минут, вы ставите его в такие условия. Все в такой ситуации будут выглядеть одинаково.

    Холден: Тут я немного не соглашусь. Я согласен, но лишь отчасти. Все зависит от человека. Я знал, что ты станешь хорошим игроком, потому что ты работал. А есть чуваки, которым не дают играть — и они не работают. Не играют, а просто: «Ладно, буду просто бросать». Тебе не давали играть, но ты был первым в зале и уходил последним. «Джей-Ар, давай 1-на-1!». Я знал, что ты станешь хорошим, потому что ты продолжал работать. Неважно, играл ты 20 минут или три — ты продолжал работать. И для меня именно этот момент — ты не знаешь, станет ли он хорошим, потому что он делает все за закрытыми дверями. То, что никто не видит. То, что заставляет думать: «В нем есть что-то особенное». И, по-моему, многие люди со стороны, которые говорят: «Из него ничего не выйдет», этого не видят. Они не знают, как усердно ты трудишься каждый день. Да, возможно, это эгоистичная работа, но ты работаешь, потому что хочешь сделать что-то для команды. И мне кажется, это то, что люди иногда упускают.

    Понкрашов: Ага, но это ключевой момент. Именно об этом я сейчас говорю молодому поколению. Все думают: «Окей, у нас одна тренировка, может, две. Я устал». А я им говорю: «Вы даже не представляете, сколько я тренировался. Например, у нас было две тренировки в день. Я делал одну дополнительную. А после второй тренировки оставался еще на 30–40 минут, чтобы побросать. И это не один месяц так. Нужно делать так 10, 15, 20 лет. Это может создать колоссальную разницу.

    Холден: Согласен.

    Понкрашов: Знаешь, я об этом же говорю и нашим российским ветеранам. Говорю: «Один месяц так может продержаться каждый. Любой человек в мире может делать это один месяц. А давайте посмотрим, как можно делать это 10 лет и более. Вот это — сложно». Я помню про тебя. Когда мы впервые встретились, после каждой тренировки ты оставался бросать. И тогда это было чем-то особенным, потому что сейчас все бросают, работают над игрой. А раньше так делали единицы. Я думал: «Почему он каждый раз делает по 100, 70, 80, 150, иногда 200 бросков?» Но ты продолжал делать одно и то же, просто свою рутину, год за годом. Я думал: «Может, он знает что-то». Так скажи мне, ты делал это с самого первого года? Или был какой-то момент, когда ты увидел, как ветеран это делает, или кто-то сказал тебе: «Джей, тебе нужно работать над своей игрой. Тебе нужно это делать». Когда у тебя был переломный период?

    Холден:  Честно могу сказать, у меня всегда были хорошие наставники — от старшей школы до колледжа и дальше, на профессиональном уровне. Но по-настоящему я изменился, наверное, после первого года за границей — из-за Дариуса, моего брата Дариуса Ньюсома. Он был фанатом работы. Он говорил: «Смотри, если ты работаешь, в игре не будет ситуации, которой ты когда-либо испугаешься. Никогда». Он сказал: «Мы будем делать две вещи». Это было после моего первого года в Латвии. Он сказал: «Если хочешь быть профессиональным игроком, мы будем смотреть записи и просто работать. Если будешь делать эти две вещи — успех, неудача, промахи, попадания — ты никогда не скажешь, что не был готов». Он говорил: «Человек, который потом ноет: «Вот если бы я сделал то...» — он просто не был готов. Если ты делаешь вот так, правильно или неправильно, ты всегда можешь сказать: «Я сделал то, что считал верным». Просто не срослось». Вот почему, когда я промахивался, люди спрашивали: «Ты злишься, когда промахиваешься?» Нет. Просто, наверное, кольцо сдвинулось. Наверное, мяч был плохой. Я не переживаю об этом. Просто продолжу работать.

    Понкрашов: Это безумие. У меня так много вопросов. Во-первых, давай перейдем к ЦСКА. Это огромный период для тебя лично и для клуба. Потому что в тот момент, когда пригласили Дуду. Пригласили тебя, пригласили Кущенко, они изменили всю систему баскетбола. Потому что тогда, оглядываясь назад, это была полупрофессиональная лига. А когда Кущенко стал президентом, они изменили всю индустрию. И установили высокие стандарты баскетбола. Во-первых, когда ты получил оффер от ЦСКА? Давай начнем не спеша. Когда ты получил предложение?

    Холден: Это все Александр Раскович, работавший с Кущенко. В то время был вариант с «Партизаном» и, возможно, еще с одной командой. Но он считал, что ЦСКА будет для меня лучшим местом. Я подписал двухлетний контракт в Греции, но мне там не платили. Так что мой агент сказал: «Если они пришлют тебе деньги, не обналичивай чек, иначе не сможешь разорвать контракт». Понимаешь, у меня не было много денег. Я не богатый парень. А ты говоришь мне не обналичивать чек на 50 000 долларов? Ты спятил. Мне все равно, кто ты. Не обналичивать 50 000? Да, не обналичивай. Но он сказал: «Обналичь только за сезон, потому что это будет доказательством, что мне заплатили с опозданием. Так я смогу с ними бороться». Потому что надо помнить: никто не ожидал, что мы выиграем чемпионат Греции. Так что мой бонус был равен всему моему контракту. Мой контракт был на 150 000, а бонус за победу в чемпионате Греции — 150 000 долларов. Он сказал: «Не обналичивай». Я сказал: «Ты говоришь мне не обналичивать 150 000 долларов?» Он ответил: «Если хочешь играть за другую команду в следующем году — не обналичивай». Я так и не обналичил тот чек.

    Понкрашов: Но они его прислали?

    Холден: Прислали. Я не обналичил этот чек до сих пор. Александр Раскович позвонил мне и сказал: «Не обналичивай этот чек, если хочешь уйти из Греции». И вот как люди не понимают, насколько велик Кущенко. Угадай, что сказал Кущенко? «Я заплачу тебе то, что они тебе должны».

    Понкрашов: Заплатил?

    Холден: Он так и сделал. Подумай, он даже не говорил мне этого заранее. Александр просто сказал не обналичивать чек. Я пришел к Кущенко, встретился с ним в офисе. Он сказал: «Тебе не о чем беспокоиться». Это было через месяц или два. «Что бы они тебе ни были должны — я знаю, ты хороший человек. Я дам тебе это». Он не обязан был так делать. Я навсегда в долгу перед Кущей. Сергей... чувак, если бы он завтра попросил меня быть где-то для него, я бы сделал это. Я навсегда в долгу перед ним. Сергей — первый человек, который усадил меня и сказал: «Мне не важно, выиграем мы или проиграем. Мне важнее сначала ты, а твоя забота обо всем, что касается этой команды, — на втором месте». Он сказал: «Я забочусь о тебе, а ты заботишься о команде. Если мы будем так делать, у нас с тобой никогда не будет проблем». Навсегда, братан. Я с Сергеем.

    Понкрашов: Вот почему я говорю, что он изменил индустрию. Никто до этого не, как сказать, не разговаривал с людьми, с игроками вот так. Он относился к тебе как к семье и заботился обо всем. Это безумие. И это было 20 лет назад.

    Холден: Это было невероятно. В то время он предложил мне трехлетний контракт. Все вокруг спрашивали: «Зачем подписывать контракт на три года?» Я не знал, что ЦСКА станет тем ЦСКА, которым он стал. Но он буквально сказал: «У меня есть план. У меня есть видение». И добавил: «Я хочу, чтобы ты был частью этого видения». Я не знал... Я был в том офисе. И единственным другим человеком, который был там со мной, был Дариус Сонгайлу. Мы оба вошли в тот кабинет, оба сели, он встретил меня и Дариуса, потом Дариус ушел, а мы с Сергеем говорили минут десять о команде, о том, как быть лидером. И с этого все началось. И вот что важно: они даже не гарантировали мне место в стартовой пятерке. Первое, что он сказал: «Вы с Папалукасом — только один из вас может начинать матч». У Папалукаса было имя. Он был тем, кто должен был стать игроком НБА. А я был безымянным парнем, пришедшим из «Ариса». Так что когда я пришел, он сказал: «Я не могу обещать тебе место в старте. Не могу. Но я прошу одного: просто будь предан этой команде так же, как я предан тебе, и мы — семья».

    Понкрашов: Все просто — он сказал правду.

    Холден: Сказал правду.

    Понкрашов: Это иногда самое важное — говорить правду. Он не стал играть с тобой в игры, как сейчас делают. Типа: «Ладно, приходи, потом покажешь себя, и если будешь хорош — попадешь». Нет. Он сказал правду.

    Холден: Ага, но вот в чем дело. Он ведь не был тренером. Я о том, что если твой президент зайдет и скажет тебе правду вот так. Обычно все президенты такие: «О, мы тебя любим. Ты должен быть особенным». А он не был тренером. Он сказал: «Слушай, я не могу сказать, будешь ли ты в старте. Я этого не знаю. Мы будем семьей. Ты позаботься об этом, я позабочусь о тебе».

    Понкрашов: Это безумие. Эй, но мы должны поговорить про Душана Ивковича, потому что у меня столько историй о нем. Он тоже изменил игру, ее качество. Как иностранный специалист, он приехал позже, но был на первом же тренировочном сборе. Он собрал игроков, всех российских игроков, и протестировал их. Это было как драфт-комбайн. Они играли 2-на-2, 3-на-3, 5-на-5. И потом он выбрал из этих 20 человек пятерых или четверых. Я этого не знал. Они начали... Ты приехал позже, конечно, как обычно. А он начал раньше, намного раньше этого. Он рассказывал мне эту историю. Душан на первой же тренировке просто сидел с бумагами, не трогал команду. Они играли 5-на-5. Он смотрел, ничего не говорил. Представь уровень тренера. Приехал в ЦСКА, не знал российских игроков. Может, только пару имен. Моню, конечно, знал, Хряпу. Например, 10 имен — он бы не прошел тест по десяти именам. Точно. Поэтому он сказал: «Приведите всех, кто умеет играть в баскетбол. Давайте посмотрим на них». Они начали просто по-дворовому играть, а он наблюдал. И, конечно, как главный тренер, он положился на нас. Окей. А потом он начал тестировать их, давал какие-то упражнения. Но представь: он начал подготовку намного раньше. Я был поражен: «Черт, это высокий уровень. Он умный». Да. И потом, конечно, с годами он распределил роли в той команде просто безумно четко. Все знали, вся лига, что Маркус Браун — главное оружие. Все остальные делали свою работу, но он был тем самым парнем.

    Холден: Ага. И что безумно: люди всегда помнят Маркуса Брауна, но никто не помнит, что в первый год Маркуса Брауна даже не было здесь. Были я, Дариус Сонгайлу, а еще Крис Гатлинг, которого потом забрали.

    Понкрашов: Точно.

    Холден: Крис Гатлинг был там. И люди не знают, что стартовым вторым номером в тот год был Никос Хацивретас из Греции.

    Понкрашов: Ага, потому что они привезли Папалукаса и его вместе с ним.

    Холден: И его тоже, ага. А большинство думает про Маркуса Брауна, которого тогда даже не было.

    Понкрашов: Эй, но и Папалукас тоже испытывал трудности в первый год.

    Холден: Он даже не был моим дублером. Им был Евгений Пашутин. Он обошел Папалукаса как мой сменщик. Я был стартовым, Пашутин был вторым номером. Папалукас был третьим разыгрывающим в той команде. Люди этого не помнят.

    Понкрашов: Ты помнишь свою первую встречу с Ивковичем?

    Холден: Да. Знаешь, Ивкович, у него были такие руки. Он положил руку на плечо и сказал: «Мне говорят, ты хорош. Но ты не очень хорош. Мы будем тренироваться. Мы будем тренироваться. Мы будем тренироваться». И все. Он даже не назвал меня по имени. Положил руку на плечо и сказал. Наверное, потому что он и Шакота — они оба тренировали в «Арисе». Он рассказал ему обо мне. Поэтому, думаю, он знал меня немного лучше, чем остальных. Он положил руку на мое плечо и сказал: «Говорят, ты хорош. Ты не хорош. Мы тренируемся. Мы тренируемся. Мы тренируемся». И просто ушел.

    Понкрашов: Мне просто интересно, о чем ты думал в тот момент? Думал что-то вроде: «Что?»

    Холден: Я подумал: «Он сумасшедший». Подумал: «Зачем я сюда приехал? Что я здесь делаю?» Я же был в уличной одежде. Это же не была наша первая тренировка. И так ты со мной знакомишься? Не сказал: «Привет, как дела? Как перелет? Как квартира?» Ничего. Просто: «Говорят, ты хорош. Ты не хорош».

    Понкрашов: Так он начал с тобой с самого первого дня. Но ты чувствовал разницу в, так сказать, баскетбольном знании, которое он начал тебе прививать во время предсезонки и всего прочего?

    Холден: Я не особо это заметил, потому что у Душана все сводилось к форме. Мы бегали, бегали и бегали. Он был такой: «Я сломаю тебя, чтобы проверить, создан ли ты для этого». И он просто гонял нас и гонял. А меня это бесило, потому что чем больше мы бегали, тем больше я начинал смеяться. «О, вы можете гонять нас целый день. Футбольное поле». Я такой: «Можем бегать весь день». Но Душан, он был очень умным тренером. Он считал, что если может сломать тебя, то ты должен будешь доверять ему. Понимаешь? Если он может сломать тебя, то ты будешь нуждаться в нем.

    Понкрашов: Ты помнишь историю, когда вы были на предсезонке, вам выдали экипировку ЦСКА, а все надели свое, и вы встречаете «Панатинаикос». Это был турнир на выезде. Эту историю мне рассказывал Вяльцев. Он сказал: «Нам выдали новую форму. Конечно, я бережно относился к ней. Нам говорят: «Вы будете бегать на стадионе». Пришли на стадион, и все надевают личную форму. А там был «Панатинаикос» — весь в зеленом, выглядели солидно. И Душан увидел, что вся команда была, ну, знаешь… Он сказал: «Что это? Отправляйтесь обратно, переоденьтесь и бегите в отель». Люди не понимали, насколько жесткой была система. Сербская система: вы едите вместе, выглядите как команда, вы идете практически держась за руки, перемещаетесь вместе.

    Холден: И для меня это было тяжело. Потому что я человек, который не может все делать вместе. Нужно немного покоя. Знаешь, тогда были соседи по комнате. В каждом отеле — твой сосед по комнате. С Душаном мы уезжали на сборы, обычно в Сербию, в его страну. И мы были там две недели: ели вместе, спали вместе, смотрели записи. Для меня это было слишком. Бывали моменты, когда я просто чувствовал себя истощенным морально, понимаешь? Ты находишься в этом месте. Никаких стрижек. Никакого приличного вида. Ты просто носишь баскетбольную форму и тренируешься, тренируешься, тренируешься. И он был из тех, кто... если у тебя была плохая тренировка, ты тренируешься три раза вместо двух. Плохо потренировался? Окей. Будет третья тренировка. Ты просто бегаешь. Без проблем. Я сижу здесь, а ты бегаешь. И я такой: «Чувак, это предсезонка?» Я думал: «Не знаю, создан ли я для ЦСКА. Не знаю, достаточно ли я хорош, чтобы быть здесь?»

    Понкрашов: Особенно если можно получить чек и остаться в Греции, наслаждаться баскетболом. Без давления, понимаешь?

    Холден: Это было безумием, но Душан был велик. Я скажу так: он был одним из тех тренеров, который сказал мне только одну вещь, которую я должен делать после предсезонки — а у меня, думаю, была довольно хорошая предсезонка. Он сказал: «У тебя только одно правило: ты должен играть в защите. В нападении я тебе разрешаю делать что угодно. Можешь бросать сложные броски. Можешь быть собой. Но если ты не будешь лучшим защитником в Европе, тебе не придется делать то, что я говорю, в атаке». И я принял это. Я решил: «Я буду кошмаром в защите. Сделаю все возможное в защите, потому что он дал мне полную свободу в нападении».

    Понкрашов: Это безумие, потому что мой тренер, когда я был молод, говорил то же самое. Он говорил: «Если хочешь быть профессионалом, ты должен изменить отношение к защите. Потому что это единственный шанс получить игровое время. Ты попадешь в большую команду, и если сможешь удержать своего игрока, получишь хотя бы немного минут. Тогда сможешь показать свои навыки. Но без защиты... поверь мне, на этом уровне — никаких шансов».

    Холден: Но знаешь, что безумно? Когда люди говорят об игроках, они говорят только об атаке, верно? Типа: «О, он очень техничный. Он быстрый. Он может забивать. Он помог нам выиграть эту игру». И мое мышление, когда я туда пришел, было об атаке. А он такой: «Нет. Ты делаешь это в защите — ту же энергию, которую отдаешь в атаке, отдаешь в защите, я никогда не скажу ни слова. Не отдаёшь ту же энергию — ты вне игры».

    Понкрашов: И на протяжении всей твоей карьеры ты так и делал, да?

    Холден: Да.

    Я думал: «О, люди просто пьют. Люди не общаются друг с другом и не любят американцев».

    Понкрашов: Невероятно. А теперь главный вопрос: когда ты поехал Россию, ты что-то знал о ней? Ты боялся или тебе было все равно?

    Холден: Знаешь что? Буду с тобой честен. Приезжая в каждую страну, я думал, что это будет ненадолго. Потому что все, кого я встречал в то время, кто играл в Европе, нигде не задерживались на семь, восемь, девять лет. Год-два — и ты в другой стране. Год-два — и ты в другой стране. Так что я думал: «Ладно, я просто проведу эти быстрые два-три года в России. Это ненадолго. Так что мне не нужно влюбляться в страну, и не нужно делать вид вроде «о, как приятно со всеми этими людьми». Просто делаешь свою работу, возвращаешься в квартиру. Потому что так я вел себя всю карьеру. Делать свою работу — и в свою квартиру. Но я приехал в Россию, и Кущенко с мисс Верой, царство ей небесное, были невероятно, супер-дупер милы. Типа: «Все, что тебе нужно». Тогда не было такого телевидения и всего. Они находили трансляции американского футбола. Их показывали в казино где-то на Трехгорке. И я такой: «О, я могу смотреть футбол по воскресеньям!»

    Это было так здорово. Но потом, когда гулял, я понял: люди просто проходят мимо. Это не было плохо. Не то чтобы я чувствовал дискомфорт. Просто казалось, что все сосредоточены на своей собственной жизни. Никому нет до тебя дела. И тебе нет дела до них. Верно.

    Но в моей голове, а надо помнить, я вырос в Америке. Знаешь, я думал, все будет как в «Рокки». Типа: «О, этот снег. Эти люди будут ненавидеть тебя». Я не знал. Именно так я и представлял. Думал: «Я точно не хочу быть как Рокки».

    Понкрашов: Думал, все пьют водку?

    Холден: Да. Мы стереотипизируем, верно? Так уж мы устроены. Все так делают. А тогда не было соцсетей. Так что ты даже не мог погуглить или понять, что все не так. Я думал: «О, люди просто пьют. Люди не общаются друг с другом и не любят американцев». Думаю, мне просто нужно продержаться здесь год или два, а потом двигаться дальше. Так я и думал.

    Понкрашов: Долгая история, да?

    Холден: Да, все оказалось намного лучше, мужик.

    Понкрашов: Но в этом и есть безумие жизни. Ты думаешь: «Окей, все будет так». А жизнь говорит: «Нет-нет-нет-нет, ты совершенно не прав». И может быть наоборот. Ты думаешь, что это надолго, а может оказаться очень коротким, и что-то изменится. Так вот, как ты говоришь... Ты сосредотачивался на тренировках и шел домой. Ты не общался с российскими игроками или пытался?

    Холден: Общался. Знаешь что? Было очень круто, потому что когда я приехал, наш тренер был сербом. Другой ассистент — греком. У нас были греческие игроки. Были американцы. Литовец Сонгайлу. Так что все были откуда-то... Английский все понимали. Знаешь, с кем я сблизился в первый год? С Евгением. Евгений, чувак. У меня столько любви к Евгению. В первый год я мучился: куда пойти поесть? Евгений говорил: «Не беспокойся ни о чем. Все, что нужно, — я помогу». Евгений делал все, чтобы помочь мне в первый год. В первый год, не знаю, справился бы я без Евгения. Правда? Да. Бывали моменты, когда я думал... Потому что люди говорят, что тут холодно и снежно. Я просто думал: «Я не могу здесь жить. Нечего делать». Я не знал, где тусоваться. Вижу всех этих красивых девушек. Думаю: «Что я делаю? Просто иду сюда, назад в квартиру. Я не смогу так три года». Я подписал контракт на три года. Думал: «Не знаю, смогу ли я выдержать здесь столько».Евгений был такой: «Я помогу. Что бы тебе ни было нужно — я поведу тебя».

    Понкрашов:  Да, брат, я тебя подстрахую.

    Холден: Да, я тебя подстрахую. Я думаю, есть разница, потому что, знаешь, царство ему небесное, я любил Душана. Он дал мне возможность. На публике он всегда был спокоен, хладнокровен и собран. Но в той раздевалке происходили вещи, которые были не очень. И давление во время разговоров. Там, где я вырос, ты мог говорить все что угодно. Мог кричать сколько угодно. Но если ты нависаешь надо мной или кладешь руки — вот где я провожу черту. И то, что я видел, как он сделал это с одним из игроков в перерыве матча — ужасно. Это была не игра Евролиги. Мы проигрывали команде в России, которую должны были обыграть. В перерыве отрыв был два очка. И вот он подходит и ударяет одного из игроков, прямо бьет его по лицу. Я подумал: «О...» Я долго в баскетболе, но за свою карьеру никогда не видел, чтобы тренер бил игрока, отвешивал ему оплеуху. Видел, как тренер тряс игрока. Видел, как игрок толкает другого игрока в игре. Но никогда не видел, чтобы тренер буквально бил игрока по лицу. И оскорблял его. Я подумал: «О, это другое дело». Деньги другие, давление. И это могло надломить его, верно? Он тоже человек. Он обычный человек, как ты и я. Просто он выше по положению. Так что у него тоже есть давление и ответственность. Когда я увидел это, мне стало жаль игрока. Я ничего не сделал, но и никто другой в раздевалке тоже. А потом однажды мы были на Кубке в Перми или в Екатеринбурге в то время, и в первой половине я сделал бросок в конце четверти, который ему не понравился. В то время там был Эдди Шэннон. У него был хороший год. И вот в перерыве он взрывается, кричит по-сербски, «да-да-да». И направляется к моему шкафчику. Он никогда раньше так не делал. Он кричал на меня, но не нависал надо мной. Я встал. И когда я поднял руки, типа: «Мы не будем этого делать...» Кущенко встрял. Виктор Александер встрял. И впервые я почувствовал себя плохо как игрок — я мог бы справиться с этим лучше. Мог бы просто сказать: «Мужик, отойди, пожалуйста». Но я не знал, что он собирается сделать, потому что моей единственной отсылкой было то, что он сделал с другим игроком. И я подумал: «О, со мной этого не будет». Мне казалось, он знал, с кем может так поступить. Не думаю, что он сделал бы это с Виктором Александером. Не думаю, что он сделал бы это с Маркусом Брауном. Так что когда он навис надо мной, я подумал: «О, ты ошибся адресом». И я поступил неправильно. Но это был первый раз, когда я почувствовал определенный уровень отчуждения между мной и им. И наши отношения после этого стали напряженными. Они уже никогда не были прежними.

    Понкрашов: Но это тоже твой опыт, потому что с тобой ранее такого не случалось. Сейчас, конечно, все говорят, что легко рассуждать об этом. Но в моменте ты пытаешься защитить себя, потому что не знаешь, что у него в голове. Он сделал этот шаг, верно? Не уверен, что он мог сдержаться. Как ты говоришь, это огромное давление. Все взрослые люди, но иногда не могут контролировать эмоции. Это действительно интересно, потому что, как ты говоришь, многие конфликты можно разрешить просто разговором. Например, после игры встретиться с ним, поговорить, сказать: «Окей, Душан, это моя вина». Уверен, он ответил бы тем же. Но и как тренер я понимаю: он пытается защитить свою, так сказать, значимость для команды. Тренер действительно боится потерять уважение. Вот почему вместо разговора они решают: «Окей, мы больше не друзья».

    Холден: Понимаю. Я действительно понимал. И во многом, думаю, это было потому, что в то время Душан был очень настроен на то, чтобы все было по его. И я это понимал. Как тренер, ты пытаешься выиграть чемпионат. Ты пытаешься выиграть Кубок. В то время мы как раз пытались выиграть Кубок. Это был финал Кубка, и, знаешь, были определенные моменты вроде рождественских каникул, верно? Это важное время — единственное, когда мы можем поехать домой. А Душан из тех, кто говорит: «Окей, да, можете поехать домой. Можете поехать на два дня». Ну, мне нужен день, чтобы добраться домой. Получается, я приезжаю домой на один день и возвращаюсь? Так что... я бы лучше не ездил, но если уж разрешаешь мне поехать, то я вернусь, когда захочу. Не в день перед игрой, а за три дня до игры, чтобы успеть подготовиться. Но в тот год, кажется, мы с Маркусом Брауном и Виком договорились, когда вернемся. Я не был заводилой, но, думаю, он мог решить, что это я все организовал. Так что в моей голове... Не знаю. Я думал, может, он думает, что мы проиграли из-за того, что вернулись за три дня до игры? Он злится на меня? Почему он выбрал меня? Почему он ничего не сказал Вику? Эти игроки старше меня, прошли через большее, играли в НБА. Почему я? Все эти мысли крутились у меня в голове, и, думаю, я отреагировал неправильно. Как ты сказал, если бы я поговорил с ним, даже когда мы вернулись, я мог бы зайти в его кабинет и сказать: «Слушай, тренер, я знаю, мы вернулись не вовремя. В моем случае это моя вина, но я не могу говорить за них. Мы все должны были поступить правильно. Я поступил неправильно». У нас даже не было разговора, но мне казалось, что он выделил меня. Потому что я был младше. Опять же, ты прав. Общение могло бы все это решить. Но я тоже мог сделать первый шаг, потому что изначально был неправ. Я мог вернуться раньше или сказать ему: «Знаешь, я вернулся, тренер. Прости, что вернулся в это время, но я готов. Я в форме. Я не из тех, кто теряет форму за три дня». Я же не уезжал на неделю. Я уехал на три дня вместо одного. И все равно до следующей игры оставалось три дня. Так что я понимаю, откуда он шел. Мне просто казалось, что он выделил меня. В наших отношениях после этого были трудности до конца сезона.

    Понкрашов: В чем именно заключались трудности? Ты просто чувствовал это внутри? Или он, например, не давал тебе играть, рано снимал, игнорировал или вообще с тобой не разговаривал?

    Холден: Всего понемногу. Он никогда напрямую не высаживал меня, потому что моя главная позиция была такая: «Я заставлю тебя, как тренера, выпускать меня на площадку. Можешь злиться сколько хочешь. Я буду играть так хорошо, что весь мир будет говорить: «Его нужно выпускать». Так что мне все равно, хочет тренер меня выпускать или нет. Я сделаю все, чтобы все знали, что меня нужно выпускать. Я буду играть агрессивнее. Я буду хорошим партнером по команде. Я буду делать все это. Чтобы все спрашивали: «Почему он не выпускает его? Этот тренер сумасшедший». Я так и сделал. Но дело было не в этом. Я просто чувствовал, что мы меньше общались во время игр. Раньше он мог сказать: «Эй, я вижу это». А теперь такого не было. И я чувствовал это, потому что Душан обычно был тем, кто иногда шутил. А это прекратилось. И я знал, что для него это тоже становилось немного напряженным, потому что ожидания в ЦСКА — это Финалы четырех и победа в чемпионате. Если ты вышел в Финал четырех, этого недостаточно. И, думаю, в то время, это был второй или третий год, давление нарастало, и отношения так и не восстановились. Возможно, это была моя вина. Возможно, я все это придумал в своей голове, но мне просто кажется, что он мне не доверял, потому что думал, что это я организовал ту двухдневную поездку домой в Америку. Думаю, он немного потерял ко мне доверие и думал: «Он будет делать все, что я скажу». А я никогда таким не был. Но, может, он думал, что я такой: «Он будет делать все, что ему скажут». А я не был таким.

    Понкрашов: Да, потому что это человеческое мышление. Ты думаешь одно, он думает иначе, а у него в голове может сложиться своя история о тебе. Он такой: «Окей, Джей — плохой парень. Это точно он уговорил Вика сделать это, потому что хочет остаться на два дня. Окей».

    Холден: Верно.

    Понкрашов: Потом это растет. И решить это можно только разговором. Если не поговорить, разногласие становится все больше, больше и больше.

    Холден: И у нас обоих было эго, верно? Знаешь, как игрок, ты должен иметь эго, чтобы быть хорошим. Я не считаю верным говорить игроку: «Не будь эгоистом». Я говорю: «Принеси свое эго, но держи его под контролем». Типа, эго не важнее команды, но мне нужно твое эго, чтобы ты был хорош. Вот что мне нравилось в тебе. Мне нравилось, что у тебя было эго: «Я сделаю этот бросок, потому что знаю, что могу его забить». Но ты никогда не делал бы этого, чтобы навредить нам. Ты все равно делал это, чтобы помочь команде. Так что приноси свое эго. Просто держи его под контролем, когда дело доходит до вопроса: «А мы выиграем?»

    Понкрашов: Но смысл в том, что я думал об этом: если бы в тот момент мне встретился человек, который сказал бы прямо: «Джей, просто играй в свою игру, я верю в тебя. Мне не хватало такого человека всю мою молодость. Оглядываясь назад, всю свою карьеру я боролся с этим, понимаешь? И никто не говорил: «Окей, Антон, делай то, то и то — и будешь играть». Все время было: «Окей, делай какую-то ерунду, пожалуйста. Пожалуйста». И иногда, как ты сказал, два месяца: «Окей, ты хорошо играешь две-три игры». Все говорят: «Антон супер, он прогрессирует». Одна плохая игра — и пожалуйста. Ты сидишь месяц, просто тренируешься каждый день, пытаешься обыграть тебя, пытаешься обыграть Дэвида. Я помню эту историю: когда мы играли против ЦСКА, когда я выступал за «Спартак». Мы играли против той команды, и Дэвид Вантерпул поговорил с Мессиной. И Мессина сказал: «Этот парень хочет, чтобы его подписали, он хорош». И он был моим соседом по комнате. И весь год я пытался обыграть его на тренировках. Это было моей главной целью. Мне было все равно, я просто приходил каждый день и пытался обыграть Дэвида. Помню, он нервничал. Он не мог двигаться в тот момент, был уже медленным. Я говорил: «Иди сюда, мне все равно, что они говорят о тебе. Я тебя съем». Я думал, он злится. Он набрасывался на меня, толкал. Но он тоже был хорошим.

    Холден: Но посмотри на его дух соперничества, верно? Он нервничал, потому что знал, что ты молод и становишься лучше. И это тяжело, когда ты старше и начинаешь сдавать, а молодой парень начинает подниматься. Ты думаешь: «Стоп, ты не возьмешь мои девять минут». И ему было тяжело, это было непросто.

    Понкрашов: Да, это был такой ценный опыт, потому что мои годы с Мессиной... В мой первый год я играл за «Спартак», и баскетбол казался простым. Ты вышел, отдал пас туда, забил. А он показал мне, каким баскетбол может быть — знаешь, это не просто один-два паса. Баскетбол — это как шахматная партия. Ты идешь туда, смотришь, кто против кого играет, где у тебя преимущество. Он был одним из первых, кто использовал мисматчи. Помнишь, как мы начинали атаку со Смодишем? Иногда, когда у нас было четыре игрока. Нет, люди сейчас не знают про Смодиша. Никто не мог остановить Смодиша. Помнишь, как мы начинали атаку? Мы просто первые пять атак отдавали мяч Смодишу. Да, посмотрим, кто выживет там. Просто фол, фол, фол — и главный четвертый номер выбывает, потому что набирает три фола за первые пять минут. Это было безумие. Я был в шоке.

    Холден: Я всегда говорю людям, что Мессина был очень хорошим тренером. Я просто думаю, что в то время его эго было больше, чем у нас всех. Но у него также было давление тренера чемпионского уровня. Думаю, иногда это выливалось в конфликт с нами, верно? Потому что как игроки мы хотим побеждать так же сильно, как и тренер. Иногда они не думают так, потому что мы хотим делать некоторые вещи по-своему. Дело не в том, что мы ставим себя выше команды, но мы хотим показать свое лучшее, чтобы помочь ей. Однако иногда тренер не может этого объяснить или даже не позволяет нам завести этот разговор. Я никогда не говорил: «О, все должно быть по-моему, Мессина. Я был здесь до тебя, значит, будет по-моему». Все, что я говорил, — не отнимай у меня мою игру, мою индивидуальность. Быть собой — важно для меня, потому что тогда я отдам больше усилий в защите. Я сделаю все что угодно, но позволь мне, дай мне четверть. Дай мне что-то. Дай мне две минуты. Дай мне что-то, где я могу быть собой. И мне казалось, что иногда он отнимал это у меня, и мы сталкивались, потому что у нас не было этого разговора: «Эй, я думаю, так будет лучше для команды». Не надо просто говорить мне на видео: «Джей Ар, делай так и так, не делай этот ерундовый бросок. О, он забивает, Джей Ар — игрок один на один».Это не разговор. Скажи: «Эй, Джей Ар, я не против, когда ты идешь один на один на последних секундах атаки, но вот чего я хочу». Мне казалось, он никогда не садился со мной и не говорил: «Вот вещи, которые сделают тебя лучшим для команды, и вот что ты будешь делать, чтобы мы все были успешны». Мне просто казалось, что он пытался сломить меня, а моя реакция была: «О, если ты пытаешься сломить меня, что ж, я буду бороться в ответ».

    Понкрашов: Тебе было тяжело?

    Холден: Было тяжело. Мой первый год с Мессиной, наверное, первые два года, я и Мессина... Если бы я мог уйти, я бы ушёл. Я бы не остался в ЦСКА после того первого года с Мессиной. Я мучился. Мы выиграли чемпионат, и люди говорили: «О, ты выиграл». А я думал: «Да, но это было ужасно». Я внес большой вклад в нашу победу. Я бы не отказался ни от одной минуты. И отчасти это благодаря ему. Он учил меня игре. Но все равно должна быть любовь и страсть, чтобы хотеть идти на работу каждый день, чтобы быть лучшим. Понимаешь, я не просто хотел быть хорошим. Думаю, Мессина так и не понял... Он понял это, когда мы стали старше. Мы с Мессиной сейчас разговариваем без проблем. У нас отличные беседы. Мы говорим о жизни, семье, баскетболе. Но в то время у меня было эго. У него было эго. И мы никогда не садились и не говорили о том, что я тоже хочу быть лучшим. Ты хочешь быть лучшим тренером в истории. Я хочу быть лучшим игроком в истории. И ты не думаешь, что я готов на все, чтобы победить. Я знал, что победа — единственный путь для меня стать лучшим. Я никогда не буду набирать больше всех очков. Я никогда не буду делать больше всех перехватов. Я никогда не буду собирать больше всех подборов. Но я знал: если я буду побеждать каждый год, люди скажут: «О, он лучший». Мессина не понимал этого в то время. Он думал, что это про меня лично. А для меня это было: «Нет, я чувствую, что это то, что я делаю лучше всего». И мне казалось, что мы просто не сошлись в этом.

    Понкрашов: Это безумие, потому что, когда я готовился к интервью, проверил статистику, и у тебя было много игр с нулем очков. И тогда я представил себя на твоем месте. Знаешь, иногда я набирал 10, 6, 7 очков — и я нервничал. А ты в тот момент уже был суперзвездой. И у тебя было, например, 10 игр с нулем очков, и тебе было все равно. И вот что Мессина должен был понять: тебе не важно, сколько очков ты набираешь. В конце концов, ты выигрываешь трофей. Это самое главное. Но он этого не понимал. Возможно, люди, которые никогда не были в такой ситуации или не тренировали на таком уровне, не могут этого понять. Они знают стратегию — это шахматная игра. Но ментальная часть — это другая сторона баскетбола, которая, возможно, важнее самого баскетбола.

    Холден: Хочу сказать, что часть вины была на мне. Потому что иногда я сопротивлялся. Мы играли матч российской лиги, игра была напряженной. Я мог сказать: «Я не буду бросать. Сегодня я не буду бросать. Ты не хочешь, чтобы я бросал? Круто, я не буду бросать. Но я также не буду усердно играть в защите. Круто, я не буду бросать. Так что тебе лучше меня просто заменить». У меня тоже были свои методы, и это было неправильно. Поэтому не буду врать.

    Понкрашов: Джей, у меня есть хороший вопрос для тебя. Ты помнишь нашу игру против «Лос-Анджелес Клипперс» в Москве?

    Холден: Да

    Понкрашов: Потому что я тогда думал: это безумие. Они привезли команду НБА в Москву, и мы их обыграли. Насколько это было важно для тебя? Например, я понимаю, что для системы ЦСКА это важно, но для тебя — проверить себя против игроков НБА. Ты же хотел проверить себя, ведь там были Сэм Касселл, Шон Ливингстон.

    Холден: Мужик, это была хорошая команда. Кори Маггетти, это была команда, которая играла в плей-офф годом ранее. Но, честно, для меня это не имело значения. Буду с тобой совершенно откровенен: для меня это вообще не играло роли. Причина в том, что я знал — это предсезонка. Я знал, что для них это на самом деле не важно. Они просто наслаждались Россией, наслаждались Москвой. Для меня же самым важным, если честно, была сборная. Сборная изменила мою жизнь. Это не было связано с ЦСКА. ЦСКА был велик, не пойми меня неправильно. Это была великая веха. Я обожал играть за ЦСКА. Это приносило мне наибольшую радость в игре. Но сборная — она изменила мою жизнь в масштабах всего мира. Не только за границей, не только в Греции — везде. Именно сборная навсегда изменила мою жизнь.

    «Не волнуйся о сборной. Просто сосредоточься на ЦСКА».

    Понкрашов: Сборная, думаю, — это самое важное. Не в твоей карьере, а в твоем опыте. Это был первый прецедент в России, когда дали паспорт американцу. Что у тебя было в голове? Я знаю историю между тобой и Кущенко. Он просто сказал: «Ты будешь русским». Да, он дал тебе паспорт. Но для американского гражданина: ты понимал, насколько это важно будет для тебя? Когда они говорят: «Окей, мы дадим тебе российский паспорт, чтобы ты считался российским игроком на площадке». Потому что в тот момент на площадке должно было быть два россиянина, и ты засчитывался как россиянин. Это важно для команды. Но для тебя... когда они говорили о том, что ты получишь российский паспорт и, возможно, будешь играть за сборную, что было у тебя в голове?

    Холден: Я честно даже не думал о сборной. Честно, когда я пришел в офис к Кущенко после того, как мне выдали паспорт, он сказал: «Не волнуйся о сборной. Просто сосредоточься на ЦСКА». Он не произнес длинную речь. Ничего такого не делал. Он просто сказал: «Сосредоточься на ЦСКА». Так что я даже не был готов к тому, что случилось тем летом. Даже близко не был готов. Потому что когда я уехал домой, я не думал о сборной, пока он не сказал: «Эй, мне нужно, чтобы ты вернулся для сборной». Я такой: «Сборная? Ты же сказал не волноваться о сборной». А он: «Мне нужно, чтобы ты сделал это для меня. Думаю, это будет отличный опыт для тебя, но мне нужно, чтобы ты сделал это для меня». А я говорил тебе: я сделаю что угодно для Кущенко. Что угодно. Так что когда он сказал: «Мне нужно, чтобы ты сделал это», — больше ничего и не надо было говорить. Ты говоришь, что я тебе нужен, — я сделаю.

    Понкрашов: Это интересно. Тебе доплачивали за сборную?

    Холден: Нет.

    Понкрашов:  Потому что мы со стороны слышали, что тебе доплачивали за игру за сборную.

    Холден: Нет. Признаюсь вот в чем: я получил дополнительные деньги, когда мы выиграли золотую медаль. Но мне не платили дополнительно просто за то, чтобы играть за сборную.

    Понкрашов: Потому что мы не знаем. Нам говорят: «Окей, Джей Ар будет играть за сборную России. Ему заплатят дополнительные деньги». И мы думаем: «Окей». Потому что, знаешь, в сборной не платят. Дают суточные, но это копейки. Но это то, о чем говорили. То, что я слышал.

    Холден: Значит, возможно, Кущенко включил это в мой контракт с ЦСКА. Не буду сидеть здесь и врать. Но что касается конкретной оплаты за сборную — этого не было, пока мы не выиграли золото.

    Понкрашов: Да, но ты знаешь, как сейчас бывает. Например, Катар говорит: «Окей, нам нужен один американец. Мы дадим ему паспорт. Вот тебе 50 000 долларов. Ты просто сыграешь пять игр». Окей, спасибо.

    Холден: Конечно. Но у меня было не так. Когда он попросил меня об этом, я даже не думал о деньгах. Я не думал: «О, Кущенко просит меня об этом, он должен мне заплатить». Он просто сказал: «Ты мне нужен для этого». И я сделал это. Конечно, первый год был очень некомфортным, потому что я никогда не хотел, чтобы другие ребята не играли. Я не хотел, чтобы они лишались места. Но я не знаю почему — вдруг оба капитана уходят, потому что я прихожу в сборную. И это ранило меня, потому что я думал: «Я никогда не приходил, чтобы занять чье-то место. Я просто хотел помочь». Я не говорил: «Я хочу играть за сборную». Кущенко попросил меня играть за сборную. Так что когда те ребята сказали, что уходят — возможно, Карасев тоже, не помню точно, — но двое ушли, оба капитана. И я подумал: «Мужик, не для этого я сюда пришел».

    Понкрашов: Да, но мы должны поговорить об этом, потому что это не из-за тебя. Потому что в тот период, в 2005 году, — многие болельщики не знают, — ты играл не только на одном турнире в 2007-м. Ты начал в 2005-м. Тогда мы с Фридзоном, Вяльцевым выиграли молодежный чемпионат Европы до 20 лет. И в тот момент президент федерации принял решение внести меня и Фридзона в заявку сборной в 2005-м. Вот почему они отсеяли ветеранов. Не потому что те не хотели играть. Они хотели. Я этого не знал. Их отсеяли, и была драма. Не драма, а обида на ситуацию. Потому что для них это было ненормально. Они же были игроками сборной раньше. Оба сделали огромную карьеру в России. И вдруг их просто вычеркнули. Дело не в тебе. По сути, дело в нас, потому что они хотели внедрить новое поколение — поколение 85–86 года было суперталантливым, и они хотели добавить такие элементы в сборную. Вот почему их отсеяли. Просто они сделали это неправильным образом.

    Холден: Жаль, что я не знал этого, потому что именно так я и чувствовал. Да, это интересно.

    Понкрашов: Теперь мой английский гораздо лучше, так что я могу объяснить, что происходило в тот момент. Кстати, со мной поступили так же. В 2015 году я был капитаном сборной. Они сделали со мной то же самое. Базаревич пришел в сборную и сказал: «Ты недостаточно хорош». А я был стартовым игроком второй по силе команды в Единой лиге ВТБ «УНИКС». Окей. Его решение. Я делал свое дело для сборной. Так что никто не знает, что твой опыт был плохим. На Евробаскете-2005 — новая команда. Ты думал, что два ключевых игрока ушли из-за тебя. Кириленко, Моня, Хряпа. Талантливая команда, но мы проигрывали, кажется, уже в плей-офф, верно?

    Холден: Да, мы проиграли Греции. Честно, команда была не плохой. Думаю, проблема была в том, что переход был непростым и неслаженным ни для кого. Мне было нелегко. Не думаю, что и Кириленко было легко. В то время он как раз начинал делать карьеру в НБА. У нас был тренер, он говорил только по-русски. Так что во время тайм-аутов я даже не понимал, что происходит. И я спрашивал: «Кири, что ты хочешь, чтобы я сделал?» А он: «Я просто делай так». А я: «Но так мы не выиграем». Я знаю, что это не их вина, но не было переводчика. Игра идет так быстро. Так что мы просто играли в баскетбол. И я думаю, бывают моменты, когда тренер очень важен. А бывают моменты, когда игроки важнее всего. И в то время было просто сложно, потому что в напряженных играх ты должен уметь общаться. Ты же знаешь: нельзя победить сильную команду, если мы не можем общаться на площадке о том, что нужно сделать для победы. Так что 2005 год был тяжелым. И, честно, после 2005-го я решил почти не играть в 2006-м. После поражения в 2005-м я был так ранен, потому что чувствовал: эти ребята не играли из-за меня. Я не знал, что дело было в вас. Если бы я знал, то в 2006 году играл бы без вопросов. В отборочных я не хотел играть, потому что думал: эти парни ушли, а мы не выиграли. И они сейчас сидят и думают: «Зачем мы ушли из-за него? Он недостаточно хорош, он не помог вам победить». В моей голове было: «Ну все, ЦСКА, я хорош

    Понкрашов: У тебя есть российский паспорт, ты играешь как россиянин, делаешь свою работу в сборной. Но потом главным тренером стал Дэвид Блатт. Конечно, он позвонил тебе и сказал: «Джей, ты мне нужен».

    Холден: Что безумно: он позвонил и сказал: «Мне нужно, чтобы ты играл». Я ответил, что не буду играть. В первую очередь, потому что в то время моя девушка, нынешняя жена, была беременна нашей дочерью. Тренер тогда сказал: «Мужик, я услышал тебя. Но почему ты не хочешь играть за сборную?» А я: «Мужик, я не буду играть за эту российскую сборную». Он: «Ты боишься?» Я: «Боюсь? Играть в баскетбол?» Он: «Я просто спрашиваю». Буквально я сказал тренеру Блатту: «Слушай, я буду играть. Но если моя девушка позвонит и скажет, что рожает, — все, я уезжаю». Он ответил: «Без проблем». И когда я приехал, там не было Кириленко, никого из ветеранов. Я подумал: «Ох» А тренер Блатт сказал: «Вот тебе мяч. Мне нужно, чтобы ты выиграл для нас пять игр. Если выиграем пять — мы квалифицируемся на 2007 год. Мне все равно, как ты это сделаешь. Набирай 30, набирай 5 очков. Мне все равно, что ты будешь делать. Просто сделай так, чтобы мы выиграли». Я подумал: «О, это будет весело. Наверное, буду в среднем набирать по 30». Это было самое... У меня никогда не было человека, который сказал бы: «Мне все равно, что ты делаешь. Просто сделай так, чтобы мы выиграли».

    Понкрашов: Давай поговорим про 2007 год. Ты играл в 2005-м, 2006-м. Вопросов не было? Ты был готов? Тебе понравилась атмосфера?

    Холден: В 2007-м я был готов. Потому что мы прошли квалификацию. Я не мог пройти отбор и не поехать на Евро-2007, ведь в 2005-м мы сыграли плохо. Поэтому я думал: «2007 — и все». Потому что я должен был загладить... Мне было все равно, лишь бы квалифицироваться на Олимпиаду. Я думал: если я помогу России отобраться на Олимпиаду, мне все равно, буду ли я сам на ней играть. Моя цель — помочь отобраться. Не знаю, как я это сделаю, но если смогу вывести Россию на Олимпиаду, я буду доволен.

    Понкрашов: Ты помнишь игру против Франции? Мы проиграли в 40 очков. Помнишь, игра была в час дня, а Блатт поставил тренировку на 7 или 6 утра. Я до сих пор об этом думаю, потому что не было возможности обсудить. Он сделал это намеренно. Он хотел, чтобы мы проиграли. Потому что, когда он стал тренером, мы каждый год кому-нибудь проигрывали: Израилю, проиграли Испании. Проиграли еще кому-то, Франции — 45 очков. Он делает какие-то странные вещи, и ты чувствуешь: «Окей, мы проиграли Литве в 30 очков или что-то вроде того». Каждый год он делал это с нами.

    Холден: Не знаю, намеренно ли он это делал, потому что сам не играл. Мы вышли, и нам накостыляли.

    Понкрашов: Я знаю, но игра была в час дня. А тренировка — в семь.

    Холден: Да, но все равно мы игроки. Никогда не забуду, как мы сидели во Франции, проигрывая в 40 очков. Я буквально думал: это худшее поражение в моей жизни. В какой-то момент счет был почти вдвое больше. Это было ужасно: типа 80 с чем-то на 40 с чем-то. Очень плохо. Я это отчетливо помню. Тони Паркер играл. Помнишь ту игру? Мы просто сидели там. Я был в шоке. Не буду врать, я не знал, сможем ли мы вообще выиграть. Думал: если эта Франция даже не считается фаворитом на победу, как Испания, и мы проигрываем этой команде 40 очков, которая должна быть второй или третьей, — то где же мы окажемся?

    Понкрашов: Да, это безумие. Потому что в той игре я не сыграл ни минуты. Я сидел вот так. И это были сплошные хайлайты. Потому что у них были Борис Дьяо, Ронни Тюриаф, оба Педро. У них был укомплектованный состав. У них была команда. Сплошные данки, аллей-упы. Я думал: «Что мы делаем?» А я не играл ни минуты. И мы проиграли 45 очков, а я не играл ни минуты. Думал: «Он точно вычеркнет меня из сборной». Но, знаешь, как-то... жизнь продолжается. Да, как-то я выжил. Но сейчас, глядя на игры... не похоже, что мы выиграем, понимаешь? Мы были крепкими, но уровень игры... Не думаю, что мы играли в идеальный баскетбол на групповом этапе. Это я пытаюсь сказать. Мы выиграли первую игру. Вообще, мы прошли сложную группу. Там были Сербия, Греция и, кажется, Израиль. Что-то вроде того. Но мы обыграли Сербию. Может, я путаю, потому что сербы были хороши.

    Холден: Да, я хотел сказать.

    Понкрашов: Греция тоже была сильна.

    Холден: Не хочу сравнивать с нынешними «Детройт Пистонс», но мы выигрывали некрасиво. Мы не побеждали изящно. Никогда не было такой игры, чтобы ты смотрел и думал: «О, у них самый большой талант. Смотри, как красиво они играют». Каждая игра была некрасивой, жесткой, с низким счетом. Мы никогда не устраивали шоу. Мне кажется, мы выигрывали все наши игры, потому что мы были бойцами. Мы дрались и сражались.

    «Здесь есть один человек, который заслуживает право сделать этот бросок, и это Андрей Кириленко».

    Понкрашов: Я думаю, это самое важное. С того дня, как Блатт возглавил сборную, и до тех пор, пока не ушел, он прививал этот дух. Каждый год сборная была отличной группой парней. Каждый год они сражались, несмотря ни на что. Проигрывают на 20 — им все равно, они борются. Выигрывают — им все равно, они борются. И все эти годы никто не хотел играть против России. Вот что я чувствовал. Когда мы были в сборной, никто не хотел с нами играть. Даже в наши плохие годы: 2008-й — плохой год, 2009-й — не очень, 2010-й — никто не хотел играть против нас, потому что мы могли обыграть кого угодно. Нам было все равно. Мы просто играли и дрались. 
    Блатт научил, как побеждать такой группой парней. Это тоже важно. Не знаю, как он это делал. Потому что на каждой тренировке, помнишь, он подходил к кому-то, разговаривал, шутил. «Окей, Джей, как ты?» Потом говорил со мной. Я был самым младшим. Он говорил: «Антон, как дела?» И вот это я сейчас пытаюсь делать. Тогда ты чувствуешь, что важен. И ты важен, потому что каждый элемент команды важен. Думаешь, можно выиграть игру пятью игроками? Никаких шансов. Никто не может этого сделать.

    Холден: Блатт был невероятен. Я всегда говорю, что он, наверное, лучший атакующий тренер, с которым я когда-либо работал. В защите — не очень. Но в атаке он был невероятен.

    Понкрашов: Да, но в защите у нас был такой талант. Ты — потрясающий защитник. Самойленко — потрясающий защитник. Плюс Хряпа, Моня, Кириленко. В общем, не надо было волноваться, что кто-то совершит проход. Ты знал, что он придет.

    Холден: Точно. Но я о том, что я не помню, чтобы у нас были такие сложные игровые схемы в защите. Я просто чувствовал, что это типа: мы будем защищаться, сыграем немного зоной, немного смешанной защитой, и будем играть персонально. Но на деле было так: охраняй своего игрока, а дальше разберемся.

    Понкрашов: Да, еще Блатт говорил: «Если соперники упадут 20 раз, им свистнут фол 20 раз. Но если мы упадем 40 раз, игра все равно продолжится». Иногда нужно просто найти правильные слова, чтобы сплотить команду. Это он и делал. Атмосфера была прекрасной, нам нравилось играть вместе. Была шикарная атмосфера на тренировках. К тому же мы стали друзьями. Никто не верил в нас, даже настоящие фанаты. Но когда ты начинаешь выигрывать, армия твоих поклонников растет.

    Холден: Думаю, литовцы тоже так не считали. Победа над Литвой стала переломным моментом для нас. Думаю, мы обрели уверенность. После того как мы обыграли Литву, мы подумали: «О, мы можем обыграть Францию». Я говорю о нас. Не знаю, что думали болельщики, но мы, после победы над Литвой, почувствовали, что что-то щелкнуло. Это была игра принципиальных соперников. У них были Клейза и Шарунас. У них были все, верно? Шишкаускас. Думаю, это сработало для нас. Я почувствовал, что мы перестали нервничать. Мы просто вышли и сражались. И как только мы выиграли, кажется, Франция задумалась.
    Подумай: Франция вела ближе к концу. Мы были спокойны. Мы никогда не ускорялись. Мы никогда не играли в их игру. Мы не начали бегать туда-сюда, как они. Мы просто думали: «Все будет в порядке». Но, думаю, игра с Литвой была ключевой для этого.

    Понкрашов: Да. Это безумие. И потом, наконец, Испания. Никому до нас не было дела. Все думали, игра закончится с разницей в 20 очков.И вот что безумно: я помню, как мы шли на игру. Во-первых, когда смотришь на состав Испании — это просто невероятно. У них было, не знаю, шесть-семь игроков НБА. Остальные — лучшие игроки Евролиги из «Реала», «Барселоны». Я посмотрел на состав и подумал: у них нет слабого места в команде. На каждой позиции у них по два-три игрока, которые не просто хороши, а суперсильны на мировом уровне. А у нас, ну, знаешь… Ладно, у нас есть ты, есть два больших — Саврасенко и Моргунов, есть Кириленко, есть кто-то еще. Ладно, посмотрим, как пойдет. А самое невероятное — помнишь, как мы начали игру?

    Холден: Это было ужасно. Мы, не знаю, минуты четыре вообще не набирали очков.

    Понкрашов: Все уже говорили: «Будет разница в 25 очков». А потом, не знаю, помнишь ли ты эту историю или нет. После первой групповой стадии была вторая. Была первая группа, вторая группа, а потом плей-офф.

    Холден: Потому что мы проиграли им в первой групповой стадии.

    Понкрашов: Да. На второй групповой стадии Блатт хотел выгнать меня из сборной.

    Холден: Правда?

    Понкрашов: Не помнишь этого? Перед началом второй группы. Я мало играл, и была какая-то атака, мы на противоположной стороне. Там были основные стартеры: ты, Самойленко, Саврасенко и я, большой. И мы делали свое дело. Мы постоянно боролись против вас. А потом он сказал: «Окей, мы отрабатываем атаку, например, против Испании, двойной заслон здесь». И я, знаешь, выхожу после двойного заслона, бросаю и забиваю. Он говорит: «Антон, я хочу, чтобы ты исполнил другой вариант». Я иду еще раз, бросаю, забиваю. Он говорит: «Антон, ты идиот? Что ты делаешь?» Я делаю третий раз — и забиваю. Он говорит: «Пошел вон отсюда». И выгнал меня с тренировки.

    Холден: А почему ты продолжал бросать?

    Понкрашов: Из-за моего эго. Конечно, из-за эго. Я хотел доказать, что я лучше тебя и некоторых других. Конечно, поэтому. А потом была ключевая часть. Он выгнал меня с тренировки. Помнишь, Тараканов был менеджером сборной? Он позвонил мне и сказал: «Антон, если ты не поговоришь с Блаттом, я на его стороне. Я тебя отчислю». Это была вторая групповая стадия, я пацан, в 2007-м мне было 21. Я думал: «Что я делаю?» Так что после этого я пошел к Блатту, сказал: «Моя вина, я извиняюсь». Потом я не играл во второй групповой стадии, не играл против Литвы, не играл против Франции. Потом мы проигрываем 20 очков Испании. И что он делает? «Антон...» А мне был 21 год.

    Понкрашов: И я помню первую защиту против Кальдерона. Там было недопонимание с Кириленко. Он отдал пас Газолю. Кириленко, конечно, ошибся. Блатт позвал меня и сказал: «Еще раз. Еще один раз. Если он обыграет тебя так — остальную игру будешь смотреть, скажу мягко». Так что я всегда отдавал 100% того, что у меня было, просто чтобы… понимаешь, я беспокоился, что больше не буду играть. А потом я забил пару раз, показал, что это не так важно. Мы начали набирать ритм. И потом, конечно, ключевой момент — исторический ключевой момент, когда ты забил бросок в прыжке. Ты говоришь, до этого ты промахнулся несколько раз. Да. Расскажи мне, что он... Потому что люди должны знать, что он сказал тебе. Что Блатт сказал тебе перед тем, как ты вышел на площадку.

    Холден: Дело в том, что в такой игре я никогда не позволял себе зацикливаться на том, что промахнулся три раза подряд или что-то вроде того. Нельзя так думать. Игра идет слишком быстро. В моей голове было просто: «Йоу, тебе нужно продолжать играть в свою игру. Все будет в порядке». Люди не осознают, что против меня сфолили или что-то случилось, и я начал делать упражнение Майкла, прямо во время игры, пока все старались. Я просто смотрел, как мяч влетает в корзину. Думал: «Просто продолжай смотреть, как мяч влетает в корзину. Это все, что нужно делать». Такие мелочи. Так вот, Блатт... Я выхожу после тайм-аута, а он говорит: «Что ты ел сегодня на завтрак?» Я не понимал, о чем он. Говорю: «Не знаю». А он: «Не ешь эту дрянь снова». Это же финал Евробаскета, мы выходим после тайм-аута, а он: «Джей...» И я думал, он говорит о схеме или о том, что хочет от доски. А он такой: «Джей». Говорит: «Что ты ел сегодня на завтрак?» Я: «Не помню». Он: «Не ешь эту дрянь снова». Вот так просто. И это то, что я имею в виду, говоря о Блатте. Момент не был для него слишком велик. Как тренер, ты нервничаешь. Пытаешься убедиться, что делаешь все правильно. Мы в финале. И для меня Блатт именно такой человек. Он просто хотел убедиться, что я в порядке. Он не знал, что я попаду этот бросок. Он не знал, что я сделаю перехват. Он не знал ничего из этого. Все, что он знал, было: «Чувак, он сегодня немного борется. Я скажу ему что-нибудь, и это не будет иметь ничего общего с баскетболом». Понимаешь, о чем я? Для меня именно это делает Блатта таким особенным.

    Понкрашов: Да, но я не знаю, как... Может, это дар, понимаешь? Потому что некоторые изучают психологию, а у некоторых просто есть дар. Он говорит это — и у тебя в голове щелкает. И ты думаешь: «Окей, я делаю». А потом наступает момент, и ты... Я понимаю, что за годы ты даже не думаешь об этом моменте. Ты просто играешь, видишь возможность и бросаешь. Окей, попадешь или промахнешься — это часть игры.

    Холден: Что безумно — люди не понимают: когда мы шли в атаку, когда я вел мяч, в моей голове была только одна мысль: «Здесь есть один человек, который заслуживает право сделать этот бросок, и это Андрей Кириленко». Я буквально думал: «Единственный, кто заслуживает шанс решить, выиграем мы или проиграем, — это он». Так что когда я шел вперед, если посмотреть, я не смотрел ни на кого, кроме него. Типа: «Что ты хочешь сделать? Скажи мне, что ты хочешь, потому что ты это заслужил». Я считал себя хорошим игроком, но он был нашим лучшим игроком. Лучшим игроком в нашей команде: «Ты это заслужил, Андрюха». И вот почему я говорю: тренеры не понимают. Моя гордость или эго никогда не были важнее команды. Он это заслужил. Так что я не собирался брать инициативу на себя. Я думал: «Какую комбинацию хочешь? Это твой выбор». А когда он сказал: «Это тебе», я подумал…

    Понкрашов: Да, но он принял правильное решение. Он сказал: «Джей, поменьше слов». И потом — это уже история. Ты просто сделал великий бросок. Но безумная вещь, безумная часть баскетбола и жизни: с того момента, как ты забил, мы, русские, говорили об игроках и думали, что теперь баскетбол изменится для нас. Потому что все время до этого момента, знаешь, ЦСКА, «Динамо», «Химки» — они привозили много иностранцев, и лишь пара русских играла. Если проверить список — не так много русских игроков играло в тот момент. И мы думали: «Окей, это смена поколений. Да. Теперь мы забили, мы обыграли всех, мы обыграли Испанию, у них семь игроков НБА, пять звезд Евролиги. Мы их обыграли, так что мы заслуживаем быть основными игроками в российских командах». Но мы ошибались. Мы с Моней сидели в ресторане, знаешь. Мы писали на бумажке. Это была безумная история. Мы с Моней сидели в ресторане, потому что никто не праздновал. Русские победили. В России никто не празднует. Мы вернулись в Москву. Знаешь, люди встретили нас. И я говорю Моне: «Куда мы идем? Как мы будем праздновать?» А он: «Никого нет. Все дома». Я: «Как так?» Он: «Пойдем в ресторан». Так что Моня с женой, я с другом — вчетвером пошли в ресторан. И, конечно, мы пьем, говорим о баскетболе. Потом спросили про скидку. Мы такие: «Эй, мы хотим чек, дайте нам скидку. Знаете, кто мы?» Никому нет дела, кто вы. Моня сказал: «Принесите бумагу. Мы напишем письмо вашему начальству». Берет бумагу. Я говорю: «Антон Понкрашов и Сергей Моня. Мы — чемпионы Европы. Мы обыграли Испанию. Мы обыграли Литву. Мы обыграли Францию». Это было безумием. Представь, у кого-то есть эта бумага. Так что мы написали записку о том, какие мы хорошие. И все равно не получили скидку. Мы часто вспоминаем этот момент. Безумие. И это было у нас в головах. Мы думали, что сделали что-то большое для нашей страны. И тогда мы получим такие же возможности. Потому что, знаешь, в Испании, если ты игрок сборной, тебя защищают.

    Холден: Конечно.

    Понкрашов: Тебе 35. Хочешь играть до 40? Пожалуйста. Ты главный парень, ты чувствуешь уважение. В России по-другому. Каждый год ты должен бороться за свое место, чтобы быть частью большой команды. Чтобы получать мяч. Потому что здесь Папалукас в пик-н-ролле, а Антон — ты стой в углу. Так на всех уровнях. Но мы думали, что сделали большое дело. А сейчас я понимаю, что для страны оно было огромным. Потому что я до сих пор получаю столько сообщений от людей. Они говорят: «Мы смотрели эту игру. Мы не спали. Мы сидели вот так. А потом просто подпрыгнули, потому что ты сделал что-то невероятное». Люди помнят это. Это историческая победа.

    Холден: Так безумно, что ты это говоришь, потому что мы просто играли в баскетбол, верно? И мы знали, что было много болельщиков. Мы знали, что фанаты хотят, чтобы мы победили. Но дело было в том, что мы хотели победить ради тех 20 парней, которые были прямо там. Страна — это здорово. Все это было удивительно, да? Но те 20 ребят. Могу честно сказать: люди говорят «братья», но та группа — это была семья. Я хотел, чтобы ты был хорош. Я хотел, чтобы ты был успешен. Самойленко хотел, чтобы я был. Понимаешь, о чем я? Та команда была настоящим братством. Мы очень редко ссорились. Никто не злился, если ты бросал или нет. Тренеры, может, и злились, но я говорю об игроках. Не было такой группы, частью которой я когда-либо был, за такое короткое время, где была такая связь. Мы проиграли Испании. Я помню, Хряпа говорил: «Мы лучше них». А в моей голове: «Знаешь, они обыграли нас на 20 очков. О чем ты говоришь?» Но в этом и было братство.

    Он такой: «Мужик, мы лучше них». Знаешь, Хряпа мог быть тогда немного угрюмым. Но он был связан с группой, и это было нереально, братан. Та группа, я всегда говорю, была самой особенной, частью которой я когда-либо был. И это не было связано с победой. Это было связано с тем, что я никогда не чувствовал, что кто-то, когда играешь в команде, чтобы ты их любил так: «Если он не играет — хорошо, он выходит на площадку — я буду счастлив, что он играет». Моня болел за тебя так же сильно, как если бы ты играл сам. Они сидели на скамье, вскакивали и кричали друг за друга. Как часто ты такое видишь?

    Понкрашов: Да, именно поэтому мы и выиграли золотые медали. Потому что все боролись друг за друга. Мы с Быковым часто говорим об этом: в некоторых играх скамья меняла ритм игры, потому что мы прыгали, кричали, говорили: «Давай, поехали!». Нам было все равно, играешь ты пять минут, три минуты или ноль минут. А в конце... сейчас кто помнит, кто играл в финале? Никто. Ты смотришь дома и говоришь: «Посмотрите это! Это 2007 год! Никто, никто следующие 20 лет не выиграет медаль!». Это безумие. Эй, я поставлю лайк.

    Лично мне кажется, что ты завершил карьеру слишком быстро. И не так, как гладиаторы, которым бросают цветы. Ты просто в один момент принял решение, что заканчиваешь играть. И мы ничего не слышим о тебе в контексте баскетбола — я имею в виду игры, конечно, потому что ты делаешь свою работу для баскетбола, но не как игрок. Когда наступил этот момент — какие у тебя были чувства? Это был особенный момент для тебя: «Окей, я закончил. Сделал для баскетбола все, заработал много денег, которые могу инвестировать во что угодно. Пора остановиться»?

    Холден: Что безумно — не я сам принял это решение. Думаю, оно было в каком-то смысле принято за меня. Потому что в тот последний год, люди не осознают: я пропустил первые 8–10 игр сезона из-за сердца. Мне пришлось ехать в Австрию, в клинику Мэйо в Миннесоте, в Хьюстон к кардиологу. Было столько всего, чтобы подготовиться и получить разрешение, потому что мне нужны были определенные подписи, чтобы Россия позволила мне играть. За всю карьеру у меня никогда не было проблем с сердцем на тестах. Так что я не понимал, что происходит. А они просто гоняли меня туда-сюда. Помнишь, в той команде был сербский тренер, они поехали в Америку, выиграли, вернулись, и мы начали серию из четырех игр. Но я не играл в тех матчах Евролиги, а мы начали с четырех побед. И сербский тренер сказал: «Прежде чем он вернется к играм, он должен пройти всю подготовку». Это меня немного задело. Сезон закончился идеально. Я был MVP финала. Мы обыграли «Химки». Но буквально не я принял это решение, пока не сошел с площадки. Я думал: «Пойду ли я играть за другую команду? Нет. ЦСКА? Я хочу уйти или завершить карьеру как игрок ЦСКА». И во-вторых: «Хочу ли я снова проходить через все это ради баскетбола?» Я думал: «Не знаю, позволят ли мне просто... Окей, он играл в этом году, может играть и в следующем. Придется ли мне снова ехать в Хьюстон, Миннесоту и так далее?»

    Честно, самое важное — я человек веры, духовный парень, так что я действительно верю, что у Бога был план для меня. Я говорил своей дочери, когда ей было, наверное, пять лет: «Когда ты пойдешь в школу, я перестану играть в баскетбол». Буквально на следующий год она должна была пойти в школу, и я подумал: «Это происходит, потому что так должно быть. Почему это происходит? Почему у меня проблемы с сердцем по тестам? Почему все это сейчас?» Я мог бы играть еще три, четыре, пять лет, но, возможно, это был знак — Бог сказал мне: «Все, хватит».

    Понкрашов: Я искренне верю в это. Потому что это мой путь. С тех пор как я встретил жену, я действительно верю, что во всем есть Божий план. Хочешь ты этого или нет — ему все равно. У тебя свой путь, и ты должен принять его. Как ты и сделал. И тебе просто нужно найти другую дорогу к успеху, и ты действительно нашел. Я очень горжусь, что делил площадку с тобой, потому что это была честь. Особенно сейчас я понимаю, как важно было встретить правильных парней из разных стран, и все это — ради баскетбола. Джей, безумие в том, что у меня есть еще часа два, чтобы поговорить с тобой. Так что я говорю фанатам: если это видео наберет 1000 лайков — что такое 1000? Это всего 1000 человек — я вернусь сюда, в Детройт. Или, может, ты станешь генеральным менеджером «Финикс Санс».

    Холден: Куда хочешь отправляй. Где бы меня ни сделали генеральным менеджером — я согласен.

    Может быть интересно

    Редакция First&Red | Теннис

    Арина Соболенко представила коллекцию пончиков в Дубае

    редакция First&Red | Баскетбол

    Джей Ар Холден: Я навеки останусь в долгу перед Европой, но важнее всего — перед Россией.

    Макс Янчевский | Теннис

    Роковое число 23

    Используя настоящий сайт, вы соглашаетесь с использованием файлов cookie, которые указаны в Политике конфиденциальности ООО «РЕД БОЛ»

    Форма регистрации

    Поздравляем,
    вы успешно подписались
    на рассылки от First&Red!

    Узнавайте все главные
    события в теннисе первыми!